Домой Анатолий Санотенко Засудили!

Засудили!

 

                                                           Из глубины воззвав к тебе, Антон Павлович!..

 

Клавдия Семеновна Подтяжкина была  крепкой пожилой дамой загадочного мировоззрения и умилительного поведения.

Выходя «в свет», то есть – в магазин, она неизменно тратила на себя не менее четверти флакона «Красной Москвы», оставшейся в её вполне прикосновенных запасах с советских ещё времён (со  времён её работы кладовщицей военторговских универсамов). И шла она потом по улицам их города – как одна из кремлевских башен, разгоняя  крепким «московским» ароматом всех жучков и прочих козявок в радиусе пяти метров от себя.

Что же касается мировоззрения, то она считала землю плоской, стоящей, правда,  не на черепахе, а на «её» президенте. Который поначалу смутно напоминал ей жулика из её молодости, но потом срослось.

Географические месторасположение Клавдии Семёновны в прошедшие годы было таким же цветастым, как и платье той узбечки, в чёрные, смолянистые волосы которой она  вцепилась во время «принципиального»  – кому первой вывешивать на просушку бельё в их дворе – разговора.

Была она тогда за майором-пограничником, днями ходившего «по струнке смирно», а вечерами тяжело  наполнявшегося вином и кровью, и кричавшего, что он всем покажет – особливо НАТО и Америке… Но что именно он хотел показать – осталось неизвестным.

Потом, как ей и полагается, пришла отставка, зачисление в запас. Майор решил ехать на проживание остатков дней своих в одну из «западных» союзных республик –  тихую, синеокую, самую советскую из советских. Без всяких там диссидентов, без Солженициных и Сахаровых.  Ляпота! Тишь и гладь! Коммунистическая благодать!

А муж её был коммунистом. Пока не помер.

Осталась Клавдия Семёновна и обезмужненная и обескоммунисченная (пожалеем её).

Характер её – по этому поводу – испортился, существование в «синеокой» совсем уже ей не нравилось: какие-то митинги и демонстрации, какие-то недостреленные в своё время диссиденты, националисты с бело-красно-белыми повязками на рукавах и с такой же государственной символикой…

И продолжалось так три года – пока вот не вошёл в её заметно поплохевшую – эмоционально, психически, и вообще, – жизнь их руководитель, выбранный по случаю исторического помутнения народной души и сознания. Народ (ладная такая половина от него), не приходя в себя после семидесятилетнего политического над ним издевательства, находясь в прострации и беспамятстве, в политическом анабиозе, проголосовал  от всей души за человека, выглядящего «своим» – в доску, «в бутылку», «в колхоз»… но оказавшимся – как и всегда до этого бывало – «ставленником»,  – другой страны, иностранного капитала, специальных служб очень такого, знаете, красного оттенка…

Этот-то  идеологический богатырь, отец-молодец, всё сделал правильно: символику – запретил, людей – по их норам законопатил, прям как во времена СССР. Глянешь – не отличишь…

Клавдия Семёновна даже портрет его на стену себе повесила – не пожалела десятой части своей пенсии на его приобретение.

Только вот уже не было её майора… Некому было по вечерам наливаться плодово-ягодным вином и кровью, грозить в окно сжатым кулаком… (Но здесь мы Клавдии Семёновне ничем не подсобим: се ля ви, как говорится,  – все там будем, дверь всегда открыта).

Чтобы разбавить себя чем-нибудь, она ходила в женсовет, то есть – в общественную организацию, в которой собирались такие же, скучающие по СССР и своим майорам, женщины с куксами. Там они все шибко ругали оппозицию (по злому умыслу не желающему видеть ясный свет, исходящий, как от стоваттной лампочки, от их нового отца народа), Запад и главный его оплот – Америку. Иногда устраивали чаепитие – с песочными пирожными и сочными воспоминаниями о том же, – о советском прошлом, о «наливных», на вынос, мужьях, и о том, как это всё было прекрасно, прекрасно!..

Правда, раз в пятилетку, в знак не уважения, но какого-то непонятного подчинения всё той же западной демократии, по их стране вихрем проносились выборы. Точнее – очередное назначение того, к кому уже привыкли, – к его усам, повадкам, декретам, стилю правления, – вот как в своё время приноровились к да-ра-го-му Леониду Ильичу.

Опять какие-то, никому не нужные предвыборные пикеты, поквартирные агитации, – разброд и шатание, словом. Лучше бы эти деньги к пенсии добавили, и  так ведь понятно, кто будет назначен…

И вот в один из таких «политических» периодов Клавдию нашу Семёновну угораздило попасть в пренеприятнейшую историю. Дело даже до суда дошло.

Клавдия Семеновна так и не сумела отказаться от стародавней своей привычки – вывешивать постиранное во дворе. Хоть и жила она давным-давно в доме многоэтажном, с проходным, пыльным двором; хоть и имела в собственной собственности балкон для всяческих хозяйственных нужд, с натянутыми ещё её майором импортными, прочными, зелёными лесками.

Всё равно вывешивала. И по-прежнему ругалась с другими – такими же жёнами майоров – кому первой вешать…

Вот и в этот раз – вышла во двор с оранжевым эмалированным тазом, разместила на веревке «постирашки» – в такой очередности: белая комбинация, красное, узбекское ещё, платье, и  – снова белая комбинация.

Весит это всё на веревочках, на прищепочках – покачивается на ветру, сохнет, – как и полагается ей, материи, по её физической природе и погодным условиям.

И надо же, надо же такому случиться, что как раз через их двор шла погоня за какими-то неназванными оппозиционными оппозиционерами. ОМОНовцы – все в чёрном, в чёрных «намусьниках» (как выражаются местные), увидев цветовую композицию, созданную Клавдией Семёновной, гардеробный её ансамбль в бело-красно-белом исполнении, аж споткнулись от неожиданности.

Спрашивают у Клавдии Семёновны: «Ваше?»

«А что? Моё!» – гордо ответила она.

Они, эти в чёрном, хвать за рацию и да ну вызывать кого-то: «Первый, первый, я второй… Пришлите из общественной безопасности… Тут незаконная акция…»

Забыли уже про свою погоню, обступили Клавдию Семёновну со всех сторон, – ­ сидите, мол, гражданка; сейчас придут, разберутся…

Пришли, разобрались, – протокол о незаконном массовом мероприятии, об использовании незарегистрированной символики…

Клавдия Семёновна даже не поняла – о чём это они, – как её две комбинации и красное, а теперь, по прошествии времени и множества стирок, – скорее, алое платье, могут быть нарушителями законодательства…

Но участковый не стал с нею заморачиваться – «вам потом объяснят», – сказал, и ушел восвояси, с заполненным протоколом в портфеле.

А потом была повестка в суд, и через три дня после неё – судебное заседание…

«Всесторонне изучив обстоятельства дела, суд постановил: назначить Подтяжкиной Клавдии Семёновне наказание в виде штрафа в размере…»

Получилось – в размере её пенсии.

«Засудили! Люди добрые, засудили меня!» – кричала страшным голосом Клавдия Семёновна, выйдя из здания суда на равнодушную к ней улицу…

Больше она  постиранное во дворе не вывешивала.

И – снесла портрет «её» руководителя в тёмный, пыльный чулан.