Домой Общество «Я БЫЛ ОДНИМ ИЗ 23-Х ЗАДЕРЖАННЫХ…»

«Я БЫЛ ОДНИМ ИЗ 23-Х ЗАДЕРЖАННЫХ…»

Часть четвертая:
День считать за три

Жалобы на условия содержания, какие-нибудь просьбы есть?
Мы переглянулись. Ну что ты ему скажешь? Вспомнились строчки: «Про всё писать не выдержит бумага».
Кто-то спросил:
Когда суд?
Не знаю, это другая структура, мы к ним никак не относимся. Ещё вопросы?
Спросил и я:
Очень вкусная каша была на завтрак. Передайте наше «спасибо» вашим поварам.
Зайдите сами при случае и поблагодарите. Мы возим еду из города, из столовой фабрики «Славянка». Всё? Или ещё что-то?
Да всё нормально, в следующий раз попросимся в эту же камеру, -загалдели мы.
А вы что, собираетесь вернуться сюда? с явным недоумением спросил подполковник.
А как же, удивился я такой наивности этого опытного человека. Вот посчитает встречный милиционер, что взгляд у меня чересчур исподлобья или вздохнул я откровенно вызывающе. А уж если прочитает на расстоянии мои мысли», но закончить свой текст мне не удалось, подполковник резко прервал меня:
Стоп! Я вчера предупреждал! Ни слова о ваших делах! Они меня не интересуют! и после паузы добавил, уже явно потише:
Особенно политика эта ваша, и, повернувшись к свите, сказал:
Ну, всё в порядке, пошли отсюда.
Напоследок я успел спросить:
А сколько времени, гражданин начальник?
Зачем вам время? ответил он вопросом на вопрос.
Ну, так просто, а то живём тут, как вдали от Родины, да и в суд пора уже давно.
Да, что-то с судом тут творится непонятное, автоматически пробормотал он, но, вовремя спохватившись, прервав себя, посмотрел на часы и мы впервые со вчерашнего вечера узнали время, по которому живёт вся страна:
Около двенадцати.
Мы снова остались одни, в нашей тесной и уже вполне дружной компании.
Помолчали. Всего-то около двенадцати. Я подсчитал, что в неволе мы находимся 16 с половиной часов. Минус пару с небольшим часов, что удалось поспать, итого 14. А кажется, что уже дня два, как минимум
Да, всё в мире относительно, повело меня на философию. Внезапно в коридоре послышался шум множества шагов и гулкие голоса. Что там, интересно, такое? Опять хапун? Дневной? А почему бы и нет? С этих идиотов станется!
Может, полгорода уже вышло на улицы с протестами против вчерашнего массового ареста своих сограждан? Мол: «Свободу арестованным землякам!». И во всём городе идут уличные бои? Представил баррикады поперёк Минской, ну, например, от «Горизонта» до Дома Связи, фандоковских работяг с оглоблями и булыжниками против ментовских дубинок и автоматов, и заходящие к ним в тыл танки со стороны площади, по Пушкинской Расхохотался.
Ты чего?», спросил Николай.
-Так, анекдот вспомнил.
Ну так поделись с товарищем, сказал он. Рассказал ему что-то «бородатое», столетней давности, про Штирлица. Посмеялись.
Интересно, а что за толпа прошла в коридоре? спросил я.
Да чёрт их знает, махнул рукой он.
Только вечером мы узнали, что это повели на отправку в суд первую часть наших задержанных вчера товарищей из других камер. «Праведный» земной суд проходил на Пушкина. Дали всем стандартно, по пять минималок. Судья женщина, с неблагозвучной, неблагополучной фамилией
А время шло. Не сиделось и не лежалось. Походил туда-сюда. Наконец присел и тут же открылась кормушка, из которой донеслось:
Обед!
А кто был против? Никто. Все только «за»!
Повторилась утренняя история: пять первых, пять вторых и пять кружек с налитым до половины киселём. На сей раз, несмотря на голод, меню восторга абсолютно не вызвало. Даже наоборот. Суп -серая безвкусная мутная жижа, в которой плавало несколько разваренных до неприличных размеров макарон-рожков и больше ничего. На второе жидкая и тоже безвкусная перловка с небольшой котлетинкой из хлеба. И к тому же недожаренной, так, просто приплюснутый и подогретый хлебный мякиш. В общем, поганый «репертуарчик».
Суп никто не доел даже до половины. А второе худо-бедно проглотили. И кисель был откровенно несладкий. В общем, прошел год, а в столовую «Славянки» никто из нас, бывших сидельцев, так с благодарностью и не пошёл. Кстати, Сергей опять отказался от обеда, хоть мы его и пытались уговорить поесть. В ответ на мои шуточки-подколочки насчет его «политической голодовки» он предложил мне:
Вот выйдем на волю, залечу зуб, и ты мне проставишь любые два вторых в любом кабаке. Идёт?
Идёт! радостно согласился я, главное, выйти отсюда побыстрее, а то мне тут уже начинает надоедать.
(От автора. «А, так вот про какие две каши ты говорил с ним по мобильнику!» утвердительно спросил я. «Ну да», ответил Павел, виделись несколько раз на воле, но вот с этими кашами всё как-то не получается Может, по пивасику?», спросил он. Я не возражал.
Не сговариваясь, одновременно посмотрели на «нашу» блондинку. Она курила с очень сосредоточенным видом. Пепельница перед ней была полна окурков. «Расстроили девушку», шепнул я ему. «Ничего, бывает, также шёпотом ответил он. Жизнь такова, какова она есть, и более никакова».
Обновили содержимое стола и Павел продолжил своё повествование.)
После такого обеда наступило какая-то апатия и усталость. Молча разошлись по своим нарам и легли. Легли с целью уснуть, отключиться, настолько вся эта атмосфера, все эти стены наводили дикую тоску и вгоняли в ступор.
И время после этого, казалось, пошло быстрее. Видимо, началась адаптация организма к конкретным «прилагаемым» обстоятельствам. А как же суд? А чёрт его знает! Теперь, через пару-тройку часов, можно считать, что календарные сутки мы уже отсидели.
А может, и не будет суда вообще? Будет как в приснопамятные времена. Откроется дверь, войдёт Директор или даже «простой» офицер, и объявит, что вы приговорены к тому-то и тому-то. Ну и выйдем суток через 14. Или девять, в лучшем случае.
А может, раскрутят «крупное дело», и суд будет только через полгода, и дадут всем по паре-тройке лет? В стране, где все подобные дела, как и всё остальное, зависит от настроения одного психически неуравновешенного человека, оттого, с какой ноги он сегодня утром встал, возможно абсолютно всё. Даже такое, что, казалось бы, невозможно в принципе
Так размышлял я, в гордом одиночестве, поскольку сокамерники к тому времени, похоже, уснули и будить их «разговорами вслух» не хотелось.
Уважение чужих прав в тюрьме приходит как-то само по себе, быстро и незаметно. Так же незаметно уснул и я. И, как оказалось, -очень крепко. По-видимому, сказалась практически бессонная ночь, да и нервы всё-таки не железные.
Тем более неожиданным стало пробуждение. Сокамерники уже стояли со сложенными матрацами и простынями, а меня только сейчас разбудил громкий голос, почти крик, коридорного, обращённый ко мне. Видимо, мои товарищи также уважали мои права, и до последнего старались не прерывать мой сон.
Собрал постель и я. Выходил из «хаты», ставшей нашим пристанищем в течение этих суток, последним. В дверях оглянулся на память. Подумал: «Большая вроде ничего по телевизору и хуже показывают если что, то снова бы сюда Ну, пока!».
Занесли постели в кладовку. А в противоположном конце коридора, там, где лестница, уже стояли человек десять и громко, свободно, весело переговаривались.
Это были наши, с площади, из других камер. Подошли, поздоровались, как с самыми близкими и родными людьми, даже приобнялись.
Из кабинета, что был напротив лестницы, вышел весёлый прапорщик, очень похожий на известного российского спортивного комментатора Дмитрия Губерниева, только постарше, и объявил, что сейчас он будет называть фамилии, а мы будем заходить к нему в кабинет и получать наши вещи, отобранные вчера на Гоголя.
Я попал туда быстро, вторым или третьим. Забрал своё барахло. Особенно обрадовался собственной зажигалке. Но прапорщик настойчиво и даже назойливо требовал, чтобы я проверил всё-всё-всё. Брелок, ремень, часы, шнурки, мобильник, ключи всё вроде в наличии. Заметив моё удивление от такой настойчивости, он поведал мне, что год назад так же вот пропал какой-то копеечный брелок от связки ключей. «Так я всю нашу свободную смену погнал по магазинам и киоскам найти и купить точно такой же», гордо закончил он.
Я вышел в коридор, пристроился в уголочке у окна в торце коридора, оглянулся и начал операцию по извлечению сим-карты из носка. Это было не опасно и не сложно. Контроля уже никакого не было и возникло ощущение, что вот сейчас распихаем барахло по карманам, подпояшем спадающие штаны ремнями, помашем друг другу ручкой, откроем двери и пойдём домой. Или на пиво. А почему бы и нет? Пальцы автоматически впихивали многострадальную симку на её законное место в моём «LG».
Включил телефон. Пока он грузился, поднял голову и встретился глазами с каким-то знакомым лицом. Вроде вчерашний «малолетка». Точно, он! Но глаза они уже были другими. Глаза не дитёнка, а вполне взрослого человека. Умные, грустные и серьёзные. Я даже немного расстроился такой перемене. Подумал: «Вот псы! Украли у ребёнка последний остаток детства».
Я подмигнул ему. Он уголками губ чуть обозначил улыбку. Я немного приподнял правую руку с пальцами в виде «V», «Виктори», Победа. Он неожиданно расправил плечи, радостно и широко улыбнулся, высоко поднял обе руки, и в каждой была своя «V»!
У меня на пару секунд обжало горло. Не ожидал я всего этого, ни от него, не от себя. И тут же подумалось: «Ну, эти псы теперь поимеют на свою задницу новый геморрой! Сами нарвались. Как говорится: «Не буди лихо, пока оно тихо!».
Тут заверещал мой мобильник. Пошли извещения о пропущенных звонках. Было их много, больше 30. Но половина принадлежала ей, моей Мариночке.
Было и три звонка от дочери, из России, с Урала. Странно. Обычно звонит на домашний. Да и звонила недавно, дня три назад. Что там такое.? Мои мысли прервал громкий голос весёлого прапорщика. Видимо, в отсутствии Директора гостиницы всем тут рулил он.
Ну что, все всё получили? Слушайте сюда. Сейчас поедете в суд, а потом с кем-то из вас, может, опять увидимся. Не бойтесь, у нас здесь хорошо, тихо, уютно, спокойно. Никто не обидит. Отдохнёте, отоспитесь. А вообще, на будущее, парни, запомните, что я вам скажу. Ну её на., эту политику. Выйдите отсюда, берите ящик э-э-э-э-э-э-э, нет, два! Два ящика водки, тёлок, ну, девок, значит, и на рыбалку! На природу! На хрен вам эта политика? Пейте, гуляйте, баб т..! Рыбалка! Это же, это же! А вы хернёй какой-то занимаетесь! Поняли?
Нам, кто постарше, было очевидно, что весёлый прапорщик сам неукоснительно следует всем этим «заповедям». И особенно в части: «ящик. э-э-э-э-э-э, нет, два! Два ящика».
Спустились по лестнице вниз, вышли на улицу. Там уже стоял тот же воронок с маленькими пенальчиками, и несколько человек в форме, в основном, сержанты.
Они с нескрываемым любопытством уставились на нас. Видно, что для провинциального Бобруйска мы, «группа заговорщиков против государства», были явлением очень необычным и экзотическим.
Все дружно закурили. Сержанты вполне миролюбиво вступали с нами в разговоры. Уверен, что через пять минут они уже были вполне убеждены, что эти ребята и мужики из «отмороженных» вполне нормальные люди, без рогов и копыт. Хотя, конечно, со своими «тараканами».
Покурили. Стали усаживаться в автозак. Сели, «как вчера», то есть у каждого был свой пенальчик, который к тому же был заботливо заперт на замок.
Поехали. Куда едем, конечно же, не видно. Ясно, что должны в суд. А в какой? На Пушкина или на Октябрьскую? А может, по их законам и процедурам, ещё куда-нибудь надо заехать по пути? Чёрт! Дикость какая-то! Не видно ни фига, везут, как баранов! Но, наконец, встали. Видимо, приехали.
Радость оказалась преждевременной. Для нас ничего не изменилось. Стоим. Всё также запертые двери. Я не страдаю клаустрофобией, но ощущать, что в считанных сантиметрах вокруг твоей головы, со всех четырех сторон, серое железо, как-то унизительно, что ли. Да и сидеть можно только в одном положении, практически не шевелясь. Наконец, примерно минут через 20, открылись большие входные двери в нашу кибитку. Сразу стало легче дышать. Зашли два молодых прапорщика, присели там на какое-то сидение и завели разговоры на бытовые темы, о своём житье-бытье. Я в тот момент мечтал о более прозаичных вещах, всего-навсего вытянуть ноги, размять спину, помахать руками
Разговор у прапорщиков незаметно перешёл на кулинарную тему, в смысле, на закуску. А это, как ни крути, моё хобби, хоть и бывшее. В течение ближайших пяти минут я подал им из своего пенала несколько дельных советов и консультаций. И когда я стал равноправным партнёром в нашей общей беседе, я попросил открыть дверку моего пенала, чтобы я мог им на пальцах показать процесс нарезки и отжимки листьев тэкилы.
Ах да, конечно, конечно, извините пожалуйста, сказал прапорщик и тут же легким движением руки отомкнул дверцу моего вертикального гроба.
Надо было раньше попросить их об этом, подумал я. И совесть моя при этом ни капельки не протестовала, хотя и имела на это право. Ведь вся та ахинея насчет обработки тэкилового листа и все сложные манипуляции с собственными пальцами были моей полной фантазией, импровизацией «от фонаря», лишь для того, чтобы подышать свежим воздухом. Наконец из невзрачных дверей служебного входа в суд, которые оказались строго напротив дверей воронка, вышел ещё один прапорщик, постарше. С бумагами в руках он подошёл вплотную к машине, назвал какую-то фамилию. Вежливый прапорщик громко повторил её внутри автозака. Из какого-то пенала раздался голос:
Я!
Вылезай, пошли, скомандовал провожатый и повёл первого из нас в здание суда.
Во всех пеналах началось обсуждение случившегося. В основном, была молодёжь, поэтому чаще всего раздавались шутки, подколки, смех.
Молодёжь её ведь не задушишь, не убьёшь, она не боится ничего, даже предстоящей какой-никакой, а всё-таки расправы.
В это время наш разговор с вежливым прапорщиком стал смещаться в сторону политики. Разумеется, разность в нашем положении накладывала свой отпечаток на уровень наших же откровений, но постепенно мы и тут нашли общий язык. Видно было, что парень он неглупый и думающий. Причём в правильном направлении. Интеллигентен. Воспитан. Постоянно: «Извините, пожалуйста, позвольте» и т. д. Прекрасный словарный запас. Очень грамотная, развитая речь. Я искренне удивлялся, кто он такой, как он попал в эту систему?
А приходящий из здания суда другой прапорщик каждые 1520 минут забирал из воронка очередную «жертву». Белорусский судебный конвейер лета 2011 года работал без заминок. И только через несколько дней мне сказали, что такие значительные задержки со временем начала судов якобы возникли потому, что не находились судьи, которые вот так, ни за что, ни про что, согласились бы назначать наказание мирно гуляющим землякам в угоду местным и столичным идеолухам. Уж не знаю, правда это или только чья-то версия
А время шло. Нас в воронке становилось всё меньше. Мы не знали, какие выносятся приговоры, но, как ни странно, нас это не очень и волновало. Какие-то невидимые нити и флюиды крепко-накрепко связали нас, участников этого постыдного для властей спектакля. Отныне мы все как бы «Братья по площади», «Братство 23-х». Пусть всё идёт, как идёт, и пусть будет, что будет. Ну ведь всех не расстреляют!
Осталось четыре человека. У нас с прапорщиком возникла очень интересная тема в дебатах.
Ну вот в Минске живёт почти два миллиона народа, говорил я. Полмиллиона силовики, чиновники и успешные бизнесмены, ещё полмиллиона рабочая аристократия с «Горизонта», «Атланты» и прочих привилегированных заводов, ещё полмиллиона -деклассированные и похренисты, но ведь есть полмиллиона простых, обычных, стандартных, нормальных людей. Вот окружат эти 500. 000 живых людей плотным кольцом Карла Маркса,38 в Минске и скажут Колиному папе: «Уходи, надоел, на тебе одном здесь свет клином не сошёлся, есть и другие достойные, а тебе мы больше не верим, хватит!» Так что, он пустит на этих мирных и невооружённых людей цепи автоматчиков? Выведет пушки на прямую наводку? Пустит танки в гущу людей?
Прапорщик дольше обычного посмотрел мне в глаза, вздохнул и необычно отстранённым голосом ответил:
Нет, не будет ни танков, ни пушек. Нажмут там одну-единственную кнопку и треть этих людей спокойно лягут поспать там, где и стояли, а две трети также спокойно, не разбирая дороги, пойдут оттуда прочь, куда глаза глядят.
Что, психотропное оружие? спросил я.
Всё, хватит на эту тему, и так много наговорил, ответил он. До сих пор не знаю, пуля это? Или правда? Шутка или подколка? Не знаю. Что слышал, то и рассказываю.
(От автора. Павел долго молчал, опустив глаза. Я смотрел на его лицо и видел перед собой немолодого, очень усталого, почти полностью седого человека. Он сильно постарел с той, последней нашей встречи зимой, полтора года назад, на кладбище в Ломах. Тогда мы хоронили нашего общего друга, классного радиотехника, разбившегося на машине под Гомелем. Я вспомнил, что Павлу совсем немного осталось до пенсии. Да, но у него есть Марина. Словно подслушав мои мысли, Павел поднял глаза: «Если бы не Марина, старик.« и полез в лежащую на столе пачку за сигаретой, но там было пусто. Он начал было вставать (видимо, пойти к барменше за сигаретами), но вдруг тонкая, изящная женская рука с непомерно длинными, переливающимися всеми цветами радуги накладными ногтями гостеприимно распахнула перед нами пачку «Мальборо». Ну конечно, это была «наша» блондинка.
«Настоящие, сказала она, кивая на сигареты. Не финские и не русские, настоящие, повторила она. Дочка на лето в гости прилетела из Штатов, привезла их».
Мы наконец-то осмелились пригласить её за наш столик. Я мельком глянул на Павла и обомлел, увидев перед собой бодрого красавца в расцвете лет. Куда и когда испарился старик предпенсионного возраста?
Увы, мы получили отказ, но, правда, весьма мотивированный. «Муж вот-вот подъедет, заберёт. Проезжал уже мимо раза три. Таксует он. Как надоест, так сюда за мной и подъедет».
Она посмотрела на часы. «О, уже пора. Сейчас объявится. Мы любим по вечерам быть дома. А пока его нет, я тут ещё посижу, послушаю, можно?» «Да!» в один голос, как юные пионеры, бодро отозвались мы. Сели, закурили. Павел продолжил рассказ).
Мы с прапорщиком замолчали. Каждый думал о своём. Прошло несколько минут. Вдруг у дверей нашей кибитки возникло довольное лицо парня, которого минут 20 назад увели на суд.
Саня, я тебе курево притаранил, кому-то вглубь фургона сказал он. Передайте ему, пожалуйста, попросил он прапорщика.
Тот почему-то посмотрел на часы. Но сигареты взял и, сделав два шага вперёд, передал их куда-то Сане. (Из-за боковых стенок моего пенала я не мог ничего видеть ни слева, ни справа).
А это тебе, дед! сказал он и протянул ещё одну пачку сигарет мне.
Спасибо! искренне поблагодарил его я. Правда, слово «дед» царапнуло что-то внутри. Прикурил от своей «родной» зажигалки. Не надо теперь ходить на поклон к «сталинисту».
«Тьфу, зараза! ругнулся я, вспомнив эту чистенькую мордашку умника-старшекласника с идеологически-правильными мозгами. Носит же земля таких уродов!»
Ты меня подождёшь? услышал вдруг я чей-то вопрос.
Конечно! Нет проблем! последовал ответ.
Это невидимый Саня общался с приятелем, принёсшим сигареты.
Да, слушай! А что там дают? В смысле, в суде? вдруг вспомнил я основную тему последних суток.
А, ерунда! Всем «сыпят» по пять минималок, с пренебрежением ответил он.
Всего? удивился я. Вот идиоты! Стоило огород городить и людей мучить!
Да пошли они! разошёлся Санин приятель.
Тут подал голос прапорщик, подпустив в него металла:
Так, всё. Митинг закончен. Принесли сигареты и отходите.
Моя сигарета догорела только до половины, когда и за мной явился мой ангел, вернее, демон, в лице прапорщика с бумажками в руках.
Пошли, кивнул он мне, почему-то даже не назвав моей фамилии.
Я встал, с удовольствием потянулся, взял в руки штормовку, а когда повернулся к двери воронка, увидел, что мой собеседник, вежливый прапорщик, тоже встал и протянул мне руку.
Удачи вам, сказал он, как-то виновато улыбнулся, отведя глаза, и пожал мне руку.
Спасибо! искренне ответил я, пожалев о том, что неизвестно когда и где в следующий раз услышу такую чудесную, грамотную и красивую русскую речь.
Я спрыгнул на землю. Подошли с сопровождающим к дверям. Тут я сказал ему: «Сейчас бычок добью», сделал несколько глубоких затяжек, кинул окурок в переполненную урну и, пригнув голову, шагнул в темноту невысокого дверного проёма.

Валерий Ступаченко

Окончание следует