Домой Общество «Я БЫЛ ОДНИМ ИЗ 23-Х ЗАДЕРЖАННЫХ…»

«Я БЫЛ ОДНИМ ИЗ 23-Х ЗАДЕРЖАННЫХ…»





(Посвящается юбилею «Бобруйской площади»)

«Наше телевиденье требовало резко
Выбросить слова „лягавый, мусор или мент“,
Поменять на шило мыло, мыло — на стамеску,
А ворьё переиначить в „чуждый элемент…“
В. С. Высоцкий. 1979 г.

Часть первая:
Большой хапун и прочие неприятности

На днях случайно встретил на площади своего старого доброго приятеля. Встречаемся в последние годы мы не часто. Да и, честно говоря, и раньше то, последних 15-20 лет, виделись от случая к случаю. Это и возраст, и заботы, и просто состояние какой-то апатии, некоей житейской заданности.
Этот человек остался в памяти из того, старого Бобруйска, который пропал навсегда, исчез безвозвратно и окончательно. Того Бобруйска, где внизу, правее Дзержинки, на Бахарова, на Энгельса, на Коммунистической и Карла Маркса, проходя тёплыми летними вечерами мимо чистеньких частных домиков, можно было услыхать еврейскую речь гораздо чаще, чем русскую… Когда мороженое стоило 13 копеек, а хлеб — 18. Когда высшей радостью для пожилых была добытая из-под полы палка колбасы и коробочка индийского чая, для их детей — яркая кофточка, водолазка или джинсы, для их старших внуков — виниловая пластинка с „Роллинг Стоунз“ или » Смоками», а для младших — пачка жевательной резинки, «жвачки».
А радио и телевидение с утра до вечера крутили тогда малопонятное чавканье «дорогого Леонида Ильича»…
Его больше нет, того мира. Те люди, с Бахарова, Энгельса и Карла Маркса живут ныне на Брайтон-бич, в Хайфе или Сиднее.
Многие, к сожалению, уже не живут совсем.
Сейчас здесь всё по-другому. В магазинах есть всё-всё-всё, но в жизни нет главного — надежды и веры. Как нет и уверенности в завтрашнем дне, а, значит, — не может быть и счастья…
Ведь сказал же кто-то из великих: «Счастье — это ожидание счастья». А когда боишься завтрашнего дня и не ждёшь его, ибо он может быть хуже сегодняшнего, то откуда же ему появиться?
Ну, в общем, обрадовались встрече, разговорились. Беседа становилась всё более интересной и неожиданной. Отошли в сторонку, присели в каком-то кафе на открытом воздухе. Я, почему-то стесняясь, попросил разрешения включить свой диктофон.
— На память?, — спросил он.
— Н-н-нет, — промямлил я честно, — попытаюсь написать об этом, если ты не против.
Правда, в тот момент это была, скорее, ложь во спасение интересного материала, чем какая-то конкретная журналистская работа.
Засиделись мы тогда поздно. Чего греха таить, взяли и по «рюмке чая», и к чаю. Через какое-то время повторили «репертуар». Часа через три, а, может, и четыре, обратили внимание, что за соседними столиками, — и слева, и справа- люди откровенно, не стесняясь, внимают нашей беседе.
Пора было закругляться. Я проводил его до остановки. На этот раз мы договорились встретиться конкретно — ровно через год, на этом же месте. Уже из троллейбуса, перед самым закрытием дверей, он успел сказать:
— Если где напечатаешь, поменяй моё имя!
— На какое? — спросил я, глядя на него снизу вверх.
— Пусть будет Павел, в честь Маккартни, с улыбкой ответил он, и двери, захлопнувшись, разлучили нас ещё на год.
«Ого! Маккартни! Неплохо!», — подумал я с улыбкой по дороге домой. Хотя… а почему бы и нет?
Вспомнил, что когда-то уже смотрел на него снизу вверх. Это было на танцплощадке бобруйского парка, в легендарной «клетке».
Он был наверху, на сцене, среди музыкантов, а я внизу, в танцующей толпе. (Он старше меня года на три). И как-то в один из жарких летних вечеров, во время перерыва, я посчитал за честь выполнить его просьбу и сбегать в магазин на Интернациональной за «Портвейном». И как потом с гордостью рассказывал друзьям о знакомстве с самим «Павлом!».
Это был далёкий до неприличности 1975 год.
Что ж, Маккартни, так Маккартни.
Вернувшись домой, я собирался первым делом досмотреть новый американский документальный сериал о Второй Мировой войне. Но, ожидая, пока заварится кофе, включил диктофон и понял, что сериал подождёт день-другой.
Этот рассказ меня, простого мирного обывателя, манил к себе, как магнит.
Прослушав его ещё раз от начала до конца, я сел за компьютер и просидел почти до утра. Конечно, львиную долю заняли сокращения, ибо не всё, наверное, можно было опубликовать по соображениям этики… Да и эстетики — тоже. Что-то могло бы показаться читателям надуманным или же чересчур натуралистичным.
Задача этого рассказа — передать впечатления от пребывания в милиции умного, уже немолодого и поседевшего, законопослушного интеллигента.
Опубликовать то, что в итоге у меня получилось, согласилась интернет-газета «Бобруйский курьер».
Итак, вот рассказ Павла, переданный мной с максимальным сохранением стиля его речи.

«Ты знаешь, когда год назад начались эти акции с аплодисментами, я почему-то был уверен, что это начало конца режима. Думал: вот выйдут сегодня 300-400-500 человек, через неделю -3000-4000-5000, а ещё через неделю-две клерки будут сигать из окошек своей рейхсканцелярии — на площади имени их дедушки — в газоны с цветочками и уносить ноги, как в Москве сразу после разгрома ГКЧП в 1991 году.
Вспомни, какое было время год назад. Цены растут чуть не каждый день, и причём — резко, скачками. Доллар тоже скачет вверх, как молодой козлик. И ещё — пойди, найди его даже и по таким ценам!
А из «телеящика» такая откровенная лапша вываливалась, что мне почему-то даже подумалось тогда, что все эти Прокоповы, Казиятки и Михальченко держатся на плаву в кадре и в жизни, только если хорошенько себя бухлом подхлестнут. Ну не может нормальный человек, в здравом уме и трезвой памяти, нести на «голубом глазу», глядя прямо в объектив, весь этот откровенный «понос». Причем, даже не стараясь придать хоть какую-то правдоподобность озвучиваемым фактам…
Да… Ну, а как тут, в Бобруйске, было в реальности, ты, наверное, и сам видел. Собирались человек по 50-60 максимум, одни и те же лица.
Правда, люди были достойные, порядочные. Умницы.
В те дни, расходясь по домам, долго стояли (или прогуливались) — и говорили, спорили о будущем и о прошлом. Ну и, разумеется, — о настоящем. Здорово было! Какое-то братство образовалось, ей-богу!
Пика эти акции достигли третьего июля, в воскресенье, в День освобождения Минска от немецкой оккупации, объявленным ныне Днём Независимости. Видимо поэтому властями и было решено наконец «прихлопнуть» эту вольницу.
Шестого, в среду, подходя к площади, я увидел перед Универмагом и ближе, — там, где стоянка такси, — несколько микроавтобусов (по типу маршруток) с ребятками в чёрном. И всё понял.
А впереди уже стояли «наши», видимо (как я тогда подумал), пребывая в неведении о том, что их ждёт.
Обойти? Вообще уйти? Типа, приболел и не пришёл?
Притормозил, закурил. Через три затяжки понял, что не смогу. Непристойно как то, стыдно, неловко. Зная себя, понял, что потом не будет мне жизни от самого себя же.
Подошёл, поздоровался, сообщил народу «благую» весть. Оказывается, все уже всё знали. Сразу поднялось настроение. Видимо, верна пословица: «На миру и смерть красна».
Немного посовещались, как быть в «случае чего». Решили сегодня лишний раз не дразнить гусей и обойтись без аплодисментов, просто стоять, — тихо, мирно.
Да, еще попросили уйти женщин, ведь их была добрая половина от числа собравшихся. Но они, как настоящие, классические боевые подруги, категорически отказались. Стоим, слегка даже разойдясь в ширину на всё расстояние от троллейбусной остановки и почти — до стоянки такси.
Каждая вторая проезжающая легковушка приветливо сигналит. Ну, к этому мы привыкли, это вошло в традицию с первого же дня акций. Правда, всегда хотелось им, сигнальщикам, сказать: «Тормозни, друг! Поставь машину за углом, постой минут 10-15-20 с нами, мир не перевернётся, если твоя тачка слегка отдохнёт и остынет!». Но…. куда там!
Итак, стоим. Я чуть отвернулся от ветра, прикуривая. Вдруг слышу сзади грохот ручного динамика, прозванного в народе «матюгальником»:
«Граждане, вы (что-то там) нарушаете, приказываю немедленно разойтись!»
Это какой-то офицер соблюл для порядка формальность, которую предписывает их инструкция.
«Началось», — подумал я.
Время 19-15. Сердце слегка застучало. Выбросил окурок, тут же закурил ещё. «Руки не трясутся!», — отметил с удовольствием и даже с уважением к себе. Но в памяти предательски всплыли кадры из телеящика, где какие-то менты кого-то вовсю лупцевали дубинками.
Поёжился. Сигарета кончилась. Повернулся, чтобы выбросить окурок в урну и… в уши пронзительно, как звук циркулярной пилы, вонзился отчаянный женский вопль:
«А-а-а-а-а-!!! Скоты, что вы делаете, сволочи, твари, фашисты!!!»
Резко обернулся и застыл с открытым ртом… Такое я раньше видел только в кино или в новостях по «ящику». Десятка полтора, а может, и два, молодчиков, во всём чёрном, очень быстро, на ходу, хватали людей, — в основном, молодых, — и как брёвна, закидывали их, запихивали, утрамбовывали в неизвестно когда и как выстроившиеся перед остановкой микроавтобусы.
Людей старшего возраста не тащили, а просто «помогали» дойти побыстрей до поданного «транспорта».
Так довели и посадили двух знакомых журналистов с фотоаппаратом-телекамерой, которые просто снимали, делали свою работу, порученную редактором.
Какой-то седой старик с орденскими колодками, стоящий на троллейбусной остановке, прошёл вперёд и, видимо, рассчитывая на свой возраст и седины, стал что-то говорить ребяткам в чёрном, но тут же был молниеносно и громогласно…. послан на три буквы каким-то сопляком из «чёрных».
А какие-то женщины (наверное, из прохожих) продолжали кричать своё:
«Убийцы! Подонки! Сволочи! Фашисты!».
Слегка пришёл в себя, первая мысль: «Что с „нашими“ женщинами?»
Сделал несколько шагов вперёд, к эпицентру событий. А их, женщин, оказывается, не брали, видимо, посчитав, что бабы — это не опасно, главное нас, зловредных мужиков «упаковать».
Кто-то хлопнул меня по плечу. Симпатичный молодой офицер, приглашающе подталкивая, довольно мягко просит подойти с ним «на минуточку» к автобусу. Правда, за его спиной маячат трое в чёрном. Подошли.
— Садитесь, пожалуйста.
— Зачем?
— Не волнуйтесь, мужчина, сейчас всё проверим, разберёмся и отпустим.
Автобус уже утрамбован под завязку. Втиснулся. И тут случился «кусочек» юмора. Расхохотались все, — и наши, и не наши. Бегом, на ходу, влетает, влезает, ввинчивается в салон совсем молодой парень, лет 18.
— Это тут арестованные? Я тоже с вами! Что я, рыжий, что ли? Я тоже был на площади! Меня тоже берите!
Ну, а «чёрным»-то какое дело? И хватать не надо, сам пришёл и просится.
— Хорошо, залезай, поехали.
И мы поехали. Человек-то я законопослушный, как ты знаешь. Сроду не имел дел с этой организацией. Думал, повезут на Пушкина, вниз, за Дзержинку. А приехали очень быстро, — на Гоголя. Это два с половиной квартала от площади.
Вышли из автобусов. Всех завели в дежурку. Сзади двери закрылись и отделили нас от улицы.
Отношение сразу изменилось. Послышались маты и ощутимые толчки в спину. Нас погнали на третий этаж их штаб-квартиры. Там находится у них большая комната со сценой, трибуной и рядами стульев, типа — Красный уголок. А раньше, при коммунистах, это называлось «Ленинская комната». Зашли. Расселись. Из «них» никого нет. Сразу пошёл, шум, гомон, смех, — молодёжь есть молодёжь.
Первым делом стали звонить по мобильникам, — кто девушкам, кто жёнам, кто матерям.
Стали знакомиться. Я сел между двух незнакомых немолодых серьёзных людей. Разговаривать нам особо было не о чем, видимо, мы свои эмоции подрастеряли в жизненных передрягах ещё в молодости.
(Знать бы в те первые минуты, что именно с ними обоими попаду в одну камеру и с тех пор крепко подружимся, будем встречаться и частенько перезваниваться).
(От автора. В этом месте рассказа «Павел» сказал: «Кстати!», — достал мобильник, позвонил «Сергею», — и они минут семь шутили о том, о сём. И в том числе про долг со времён отсидки в виде двух «чашек» каши, но об этой каше и долге речь впереди).
Через какое-то время некоторые из «наших» стали стараться как-то попасть в туалет, но там, за дверью, оказывается, стоял бдительный страж и не выпускал никого. Нашлись среди нас опытные сидельцы, которые уверяли, что через три часа, по закону, нас «установят» и отпустят.
Мне как-то в это не верилось, уж слишком организованным и массивным был этот хапун, чтобы всё окончилось так банально.
Наконец, пришли два офицера и стали делать «перепись», то есть просто переписали фамилии и адреса. Кто-то спросил:
— Зачем?
— Проверим и установим.
-Так у меня же паспорт с собой, вот же в нём всё написано!
— Не годится, не положено.
-Но почему??? Это же паспорт, я живу по нему!
— Потому, что при нынешнем развитии компьютерной и печатной техники любой человек может напечатать себе любой документ на любую фамилию!
Ну что ты им тут скажешь? Кстати, в этот момент удалось сделать фото на мобильник. Не очень чёткое, но всё видно.
— У тебя в мобильнике блютуз есть? (спросил «Павел» меня, — прим. авт.). Давай перегоню фотку.
(Перегнали. Действительно, обстановка тамошняя впечатлила, — прим. авт.) Наконец и мы, люди постарше и посолиднее, подняли вопрос о посещении туалета. Стали выводить по двое.
Я в туалет не хотел, но пошел, чтобы там, в сортире, покурить. Выводил меня офицер, — моложавый, светловолосый. Курили вместе. Тихонько разговаривали.
И тут произошло моё очередное потрясение в этот день. Короче: то, что «валил» этот «служитель закона» на власть, на систему, лично на «Ненаклоняемого» и на своё начальство, не каждый день услышишь по Радио Свободе и не каждый день прочитаешь на «Хартии-97» или на «Белорусском партизане».
Я стоял, изо всех сил стараясь не показать своего полного изумления. Кажется, удалось.
Вернулись в «Лен. Комнату». Через некоторое время зашёл другой офицер и объявил, что сейчас всех по очереди будут выводить на допрос. Мне торчать в этом зале надоело, поэтому я пошел на эту «процедуру» одним из первых.
Проходил допрос на первом этаже, в довольно большой комнате. Офицер, только-только успел записать насколько моих простых ответов на его простые вопросы, как его куда-то позвали.
Подождав минут пять, я боком-боком просочился в коридор, с целью пройти в туалет и снова покурить, как вдруг меня остановил молоденький юноша в форме:
— Ой, Пал Палыч, а что вы тут делаете у нас? Случилось что-то?
Это оказался приятель сына моих близких друзей. Вместе и на даче отдыхали, и на рыбалку ездили, и в лес по грибы ходили. И вот — такая встреч. Как в кино.
— Да, случилось. «Повязали» на площади, — ответил я.
Он, глянув влево-вправо, громко, с металлом в голосе, произнёс:
— Гражданин, пройдёмте сюда, — и повёл куда-то по коридору.
Пройдя несколько метров, резко свернул налево, в темноту. Я за ним. Это оказалась лестница наверх. Поднявшись в темноте на площадку между первым и вторым этажом, он остановился и шепотом произнёс:
— Эх, ну зачем вам это было надо, я же вам всегда говорил, что с властью лучше не задираться. Ну как это всё получилось, почему?
— Почему? — переспросил я и на секунду задумался.
Ну как 20-летнему пацану, который к тому же 17 лет из своих 20 прожил при «Лучезарном», за считанные секунды, в такой экстремальной ситуации, вместить в голову всё то, чем обладаешь сам на шестом десятке лет? Научил бы кто-нибудь! А мой ответ — скороговоркой и тоже шёпотом, — получился примерно такой:
— Понимаешь, когда я был маленький, не было компьютеров, мобильников, спутниковых тарелок, DVD, видео, цветных телевизоров. Даже чёрно-белые телевизоры — с одной программой — были далеко не у всех. А редкие владельцы бобинных магнитофонов были королями целого квартала. Поэтому мы, наше поколение, читали книги. Много-много книг. Перечитали всё, что было в ближайших библиотеках. И поэтому мы хорошо вызубрили, на всю жизнь, что такое зло и что такое добро, что такое подлость, а что такое честь, что такое верность, а что такое предательство, что такое солнце, а что такое мрак. Мы так живём всю жизнь. Иначе не умеем, да уже не получится. Понял хоть что-нибудь?
Он ответил честно:
— Не-а, ни фига не понял.
Тут послышались шаги наверху, с третьего этажа. Он схватил меня за руку и потащил вниз. У выхода в коридор тормознулся, принял официальный вид и, выйдя на свет, сказал опять «с металлом»:
— А туалет у нас вот здесь. Спросить надо было! — и, повернув налево, повёл в его направлении.
Зайдя в туалет, он осмотрел его и, убедившись, что мы одни, стал опять шёпотом научать меня уму-разуму.
— Палыч, никого из задержанных не отпустят, — повезут скоро в КПЗ до завтра, а с утра отправят на суд и дадут вам всем, может, сутки, может — штраф. Но вы, когда привезут в КПЗ, сразу хватайтесь за сердце, падайте на пол и кричите, что у вас сердечный приступ. Тогда вас повезут на Даманский, в медчасть, там и проведёте ночь. Всё же там лучше, чем в КПЗ.
Эх, добрая душа! Зачем, за каким чёртом ты влез работать в эту контору? — думал я во время этого его монолога.
— Хорошо, спасибо, — искренне ответил я и от души пожал ему руку. Он в ответ пожал мою обеими своими, и, как заправский шпион, выйдя первым из туалета, оглянувшись, сделал знак головой: выходи, мол, быстренько.
Я вышел. Он торопливо зашагал вперёд, я же пошёл к открытой двери «допросного» кабинета.
«Моего» офицера всё ещё не было, и я медленно стал прохаживаться по коридору. Наконец он появился. Зашли. Допрос продолжился.
Вопросы поражали меня либо своей бессмысленностью (я бы даже сказал, — глупостью), либо удивляли тем, что задававший их взрослый человек — в форме, офицер, — всерьёз рассчитывал, что я, человек явно старше его раза в два, стал бы на них искренне и откровенно отвечать.
Ну, например: «Кто? Где? Как? С кем? Когда? Зачем? Почему? Как зовут? Что хотел?» и т. д. Апофеозом наглости стал вопрос, который звучал так: «А что это за женщина, с которой вы долго разговаривали около остановки, как её зовут, чем она занимается, где живёт?».
Нет, он точно не читал тех книжек из моего детства, о которых я толковал его младшему коллеге полчаса назад. Не то поколение, явно не то! Без основы, без фундамента, что ли?
Как бы там ни было, процедура допроса подошла к концу. Прочитал, расписался. Офицер явно потерял ко мне профессиональный интерес.
Я вышел в коридор. Там тоже вовсю кипела работа. К ближней стене были приставлены несколько столов, и сотрудники в форме и в штатском быстро водили ручками по бумаге, исписывая листы протоколов допроса.
У каждого стола стояли мои новые знакомые, и что-то объясняли доблестным защитникам правопорядка.

Валерий СТУПАЧЕНКО

Продолжение следует