Домой Культура Виктор Мартинович: «Быть беларуским писателем и не писать по-беларуски — это странно…»

Виктор Мартинович: «Быть беларуским писателем и не писать по-беларуски — это странно…»

24 августа в Бобруйске во второй раз побывал известный писатель Виктор Мартинович. Во время прогулки по историческим местам города, он поделился с «БК» некоторыми «секретами» своего творчества…

— Виктор, расскажите, что вдохновило вас стать писателем?

— На самом деле, ничего не вдохновило… Мне просто хотелось писать.

Я начинал, как журналист. А потом обнаружил, что журналистика не может дать ответы на ряд важных для жизни вопросов. И, вообще, она слишком «привязана» к реальности. Для того, чтобы рассказать о некоторых вещах, нужно уметь обобщать. Долго смотреть, а потом взять и рассказать какую-то историю. Которая, может, никогда и не происходила, но будет напоминать то, что происходит вокруг сильнее, чем каждый отдельно взятый случай…

Кстати, на журфак я пошел потому, что писал короткие рассказы. Папа сказал мне, что если я поступлю на филфак, то стану учителем русского языка… Поэтому надо идти на журналистский факультет, как Василь Быков. Правда, потом оказалось, что Василь Быков никогда на журфаке не учился!

— Переживали ли вы на собственном опыте то, что описано в вашем дебютном романе «Паранойя» — слежку, прослушку, преследования?

— У меня был определенный момент в жизни, который подтолкнул к этому. Я оказался в числе людей, которых допрашивали по одному делу. Это не касалось политики… Я был очевидно не виноват, но атмосфера, связанная с допросом, очень сильно на меня повлияла — я впечатлительный человек. Потом «наложился» опыт общения с одной интересной особой — и все это привело к возникновению такой идеи.

— После того, как роман «Паранойя» был неофициально запрещен, появились ли в вашем творчестве «табуированные» темы? То, о чем вы не можете, не хотите или «боитесь» писать?

— Однажды я встретился с писателем Андреем Федоренко. В настоящее время он один из лучших авторов беларуской прозы — «классический», в духе Бунина. Прочтя роман, он сказал: «Знаешь, Витя, иногда сам человек может так запугать, что никакое государство, никакая слежка, никакая „гэбуха“ не нужны…».

С тех пор я понял, что когда тебе звонят и говорят, что твоя мать больна, или, что твоя возлюбленная тебя бросает, или что-нибудь еще такого рода — тебе от этого страшнее, чем от преследований КГБ. Самые страшные темы — никак не связаны с государством.

Ситуация ожидания результатов пунции на онкологию у близкого человека — «выносит» тебе сердце и мозг гораздо страшнее, чем подозрения в том, что тебя прослушивают.

Не то, чтобы я начал избегать каких-то тем… Мне кажется, что я просто помудрел. Понял, что все настоящее — в другом месте находится. Не там, где за тобой следят. Поэтому мне не страшно.

Была ситуация, когда в кабинете следователя мне ставили диски и кликали файлы. Я слышал на них свой голос. Это были диски с записями моих телефонных разговоров.

Следователь долго не мог найти разговор, который его интересовал… Я понял, что меня очень «плотно» слушают. Но больше я всего этого не боюсь. И не говорю ни о чём таком, что могло бы вызывать во мне страх.

— В одном из интервью вы отметили, что ваш первый беларускоязычный роман «Сцюдзены вырай» был написан, когда вы еще недостаточно хорошо владели языком. Почему вы решили начать писать по-беларуски?

— Мне показалось, что быть беларуским писателем и не писать по-беларуски — это странно. Нужно использовать тот языковой инструмент, который нам достался.

В тот момент на языке я не говорил. И в моем кругу не было никого, кто бы говорил. Соответственно, я сел и начал овладевать языком в процессе написания романа. Для меня это было увлекательным приключением. Люблю учить языки, и они очень легко мне «даются». Знаю английский на уровне русского, французский немного хуже.

Сюжет этого романа выстроен таким образом, что неспособность автора овладеть языком — вплетена в сам сюжет. Это часть «игры», которая там используется.

Повествование ведется от лица американца, который пытается овладеть беларуским. И оказывается, в конце-концов, вовсе не американцем…

В прошлом году я написал роман «Мова», который был создан совсем на другом уровне владения языком. Он состоит практически полностью из интертекста и «завязан» на беларускую литературу, которую я сейчас неплохо знаю.

— Два ваших романа написаны на русском и два — на беларуском. Чем вы руководствуетесь при выборе языка ваших литературных работ?

— Как вы, наверно, заметили, языки в моих романах чередуются. «Дао» беларуского писателя заключается в том, что когда человек пишет свою первую вещь по-беларуски, пусть даже небольшое стихотворение, — он обычно в русский язык уже не возвращается.

Это связано с тем, что владеть двумя языками на должном уровне — сложно. Но я свободно себя чувствую и там, и там. Так почему бы мне не использовать это преимущество?

Беларусь — это очень расколотое общество. Тут есть две группы, которые почти никак не пересекаются. Группа беларускоязычных людей, и очень большая группа тех, кто говорит по-русски. Странно и преступно было бы «забивать» на русскоязычную группу.

Но для каждого текста есть свой язык — я выбираю его, исходя из сюжета.

— Поделитесь с нашими читателями своими творческими планами?

— Знаете, я никогда не рассказываю о своих планах. Я очень суеверен. Мне кажется, что литература не «прощает» рассказов о текстах, которые еще не написаны… В планах в течение года или двух издать главный текст моей жизни, над которым я сейчас очень плотно работаю…

— «Интригу» не раскроете?

— Нет, потому что тогда ничего не получится!

Беседовала Александрина Глаголева