Домой Анатолий Санотенко То, чего не было никогда

То, чего не было никогда

Начинается публикация (частями) повести «То, чего не было никогда».

 

Полиграфу Полиграфовичу посвящается, то есть Дормидонту Дормидонтовичу, иными словам – Палиндрому Палиндромовичу – павшему (низко) на идеологических фронтах.

Текст повести, для проверки и сравнения, рекомендуется прикладывать к Достоевскому и Набокову; а если удастся вспомнить, кто такие Бунин и Чехов, то и к ним.

 

1

Звонкий июльский дождь застал его в пять часов вечера около стеклянного павильона кафе. Инфантьев ускорил шаг и  оказался в нём до того, как дождь от редких, крупных капель перешел к сплошному потоку. На небе грозно поблёскивало, магниевые фотовспышки следовали одна за другой, но грома не было слышно. «Значит, молния далеко»,  – машинально подумал он и присел за столик у окна. Дождь обступил со всех сторон, сбегал по окнам, искажая фокус, меняя очертания и перспективу предметов на улице. Хотелось курить. Он оглянулся на сидевших в кафе: никто не курит, досадно. «Ну что ж, закажем кофе», – сказал он сам себе и подошёл к стойке. Тоненькая светловолосая девушка, смутно напоминавшая ему кого-то (мучительно хотелось вспомнить, –как, бывает, хочется восстановить в памяти приятный сон после слишком быстрого пробуждения) подала ему капучино, проворно взяла деньги, проворно выдала сдачу. «Не надо, не надо»,  –  запротестовал Инфантьев, и был одарён одной из тех улыбок, которые долго потом помнишь, долго потом любуешься в своей памяти. Взяв со стойки кофе, обжигающий пальцы и опасно колеблющийся у самых краев пластмассового стаканчика, он двинулся в обратный путь. На небе вспыхнуло. Как когда-то и где-то. Но когда и где? Он не помнил. Опять полыхнуло – да так сильно, что на мгновение ослепило, и он остановился, не зная, куда ему идти. Когда же оптическая чёткость мира была восстановлена, он увидел её. Она сидела в углу кафе и, не мигая, с полуулыбкой, пристально смотрела на него. Инфантьев почувствовал сильнейший сердечный перебой, как после прыжка с высоты; на мгновенье задохнулся и не сразу был отпущен в мир воздуха. Снова посмотрел на неё, на её улыбку. Подошёл к столику. Она заговорила первой, и это было волшебно, волшебно.

Говорили они о себе, событиях своей жизни; дождь кончился; люди приходили и уходили, а они всё сидели за столиком, всё беседовали.

Стемнело. Зажглись уличные фонари. Пустое кафе, лишь двое странных посетителей…. Персонал, с любопытством сначала на них поглядывающий, теперь смотрел с   раздражением, демонстративно гремел чашками: ну уходите уже, сколько можно?; затем с важной миссией были посланы  официантки, которые, начав уборку столиков на почтительном отдалении, постепенно сжимали круг; в конце концов, администратору пришлось выйти в зал и объявить, что кафе закрывается.

На улице дохнуло свежестью, но холодно не было. Всё же он скинул с себя лёгкий летний пиджак и бережно набросил ей на плечи. Она не протестовала, как это обязательно было бы раньше, когда они были моложе на три года. (Боже мой, три года прошло с тех пор, как мы расстались! – с мучительным чувством удивился про себя Инфантьев. Почти тысяча дней без любви, ушедших в никуда, в никуда…)

 

2

Они познакомились в гостях у друзей, на литературном вечере, в такой же тёплый июльский день, вполне уместно символизирующий оттепель в  государстве, в котором они проживали. На вечер она пришла одна; молча сидела у стены, справа от Инфантьева, внимательно слушая выступающих, изредка улыбаясь и аплодируя вместе со всеми. Он сразу ощутил, что на самом деле она не здесь, не с ними, а лишь подстраивается под общий тон, общее настроение. Имея привычку – почти рефлекторную – исследовать людей, он заинтересовался «этим экземпляром», – как он, грубя самому себе, смущаясь самого себя, – себе же самому её и назвал. Она имела хорошо развитое тело, тёмные волосы, спадающие чуть ниже плеч, большие, выразительные глаза,  яркие губы, становившиеся замечательно красивыми, когда она улыбалась. На вид было ей лет 20… Одевалась она со вкусом, внимательно следя за цветовой гаммой и «общим образом» (который и должны создавать хорошо подобранные одежда и косметика).

Некоторое время Инфантьев наблюдал за ней, стараясь не выдавать себя,  своего исследовательского процесса, но один раз всё же передержал взгляд. Перехватив его и молниеносно расшифровав,  она на мгновение смутилась от полученного результата. Быстро-быстро задрожала ресницами, замерла, посмотрела прямо перед собой, стала серьёзной. Затем, словно бы своевольно разрывая психологическую паутину, которой почему-то пробовал окутать её этот незнакомец, поменяла положение тела.

Нужно было что-то сделать, как-то смягчить ситуацию. К счастью, наступил «курительно-чайный» антракт, гости, шумно обсуждая только что услышанные стихи, песни, двинулись на кухню и балкон.

«Вы тоже будете что-то читать?» – спросил Инфантьев, подсаживаясь к ней ближе. Девушка удивлённо посмотрела на него. «Нет, я не пишу, я исследую». – «От это интересно…Так вы, получается, литературовед? Никогда не видел живых литературоведов. Тем более таких!» – в ироническом тоне начал Инфантьев и тут же стал укорять себя за этот лихой тончик, как ему тогда же, сразу же, показалось, находящийся в двоюродном родстве с пошлостью. Девушка снисходительно улыбнулась. «Давайте я принесу вам чая, и вы расскажите о ваших исследованиях», – предложил он, стараясь смикшировать первое впечатление. Она кивнула. Положив папку со стихами рядом с ней – место занято, просьба не садиться! –  Инфантьев исчез на кухне. Появился он скоро – прошло не более трёх минут, – неся в руках две чашки горячего чая и раздобытое где-то блюдце с вареньем, поставленное им на одну из чашек. «Это было быстро», – одобрительно сказала девушка, он почему-то покраснел, – эмоциональная реакция которой  никогда не умел управлять. За чаем она рассказывала о себе, – то, что можно рассказать незнакомому или малознакомому человеку: визитная карточка, не более. Звали ее Флорой. Закончила филфак. Теперь – заочно – учится на отделении критики Литературного института. «Прекрасная критикесса», – по давней привычке всему давать свои имена подумал Инфантьев.

Вернувшаяся литературная молодежь расселась по своим местам. Презентовали новые стихи поэта – высокого, астенического телосложения, с постоянной полуулыбкой на губах, – который пребывал в весьма сложных отношениях с эпохой символизма, романтизма и логикой – одновременно.  Мечи, копья, щиты, лошади;  борьба света и тьмы – все это с избытком наличествовало в его поэтическом ассортименте. И когда речь снова пошла о «воинстве духовной силы», Флора предложила Инфантьеву уйти.

«Не хочу видеть, как они будут восхищаться его стихами», – пояснила она, когда они оказались на улице. «А они будут?» – спросил он. «Обязательно. Приходилось уже видеть». – «Тогда зачем же вы сюда ходите? Если вам всё известно наперед?», – поинтересовался он. «Из-за отсутствия среды. Только из-за этого, – сказала Флора, махнув рукой проезжавшему мимо такси. – Всего вам хорошего. Спасибо, что помогли мне сбежать по-английски. Было очень приятно», – холодно проговорила она, открывая дверь такси. Инфантьев взялся за край влажной от недавно состоявшегося дождя дверки, мягко остановив её движение. «И когда вы в следующий раз придёте сюда, чтобы снова себя помучить? – в непринужденно-шутливом тоне начал он. –  Мне хотелось бы опять понаблюдать за этим», – неловко уточнил он, желая заслонить от неё истинную цель своего вопроса, задавать который женщинам он ещё не привык. Была небольшая пауза, в течение которой она подбирала слова и решалась на что-то. «По-видимому, в следующий четверг, – сказала она и затем решительно продолжила:  – Послушайте, а вы не боитесь?» –  «Чего же?»  – удивился Инфантьев. «Уходить по-английски – мое любимое занятие».

В следующий четверг они, конечно, не встретились. Спрашивать же о ней у хозяев квартиры, или у кого-то из тех, кто был на том вечере, он не стал, поскольку всегда считал себя человеком «инкогнито» – в этом мире, в этой жизни, и его чувствам был присвоен тот же титул. Он внутренне содрогался лишь при одной мысли, что ему придётся отвечать на неминуемо бы последовавшие встречные вопросы и, таким образом, разоблачаться, устраивать  душевный стриптиз. Поэтому – молчание.

Прошло две недели после того достопамятного вечера, затейливым рисунком отпечатавшегося на коже его души. В драматическом театре (за отсутствием филармонии) давали Бетховена. Играл заезжий оркестр международных виртуозов. Инфантьеву хотелось прикоснуться рукою к живому телу седьмой симфонии, вторую часть которой – allegretto – он считал музыкальным кодом своего внутреннего человека, своей судьбы.

Она первой заметила его – сутулясь, ныряя в себя глубже, чем обычно, – как это всегда с ним бывало в больших, открытых помещениях, при большом скоплении народа, – он сбегал по многоуступчивому полу партера, ища глазами нужный ряд. Услышав своё имя, произнесённое певучим женским голосом, он  вынырнул на поверхность. «Добрый день, Саша. Как поживаете?» – говорила Флора, улыбаясь ему приветливо. Она сидела с краю девятого ряда, рядом с ней было свободно. Он присел – «на минутку» – и остался на весь концерт.

На сцену выбежал дирижер, точнее хорошо разрекламированный образ дирижера, – невысокий, во фраке, с отпущенными на свободу волосами, дружно выстроившимися кружком вдоль блистающей под ярким электрическим светом лысины, с быстрыми худыми руками, которые – еще секунда – начнут создавать, прясть музыку, – колдовать, кудесничать, требовательно вызывать из тишины звуки… Подождав немного, поднял палочку, оркестр взметнул вверх инструменты, затаился. Затем всё вздрогнуло – сам дирижер, музыканты, инструменты, воздух – и стены раздвинулись, впуская музыку.

На неё произвело впечатление то, как он её переживает: к концу концерта у него был вид потрясённого человека, он притих, ушёл в себя, словно бы выпал из действительности. Слушали в молчании. После концерта постояли в очереди в гардероб, оделись, вышли на улицу, минули несколько кварталов – и лишь затем прошло его оцепенение.

«Скажите, вы всегда так ощущаете музыку?» – поинтересовалась она, когда он ожил, потеплел, вернулся к ней из своего мира. Сделав паузу музыкальной длительности, что было его отличительной чертой, он ответил серьёзно, без всегдашней своей иронии: «Не всегда. Но в этом случае – так…» И неожиданно для неё (наверное, и для себя самого) эмоционально передал ей всю бетховенскую биографию, с такими редкими подробностями, что она, считая себя в этой области знатоком (музыкальная школа и т.д.), удивилась. «Какой интересный, необычный человек» – подумалось ей. – Надо к нему присмотреться внимательнее».

 

3

И он был приглашен на литературный чай. Присутствовали: сумрачный поэт, два жизнерадостных аспиранта (неизвестных наук), доктор-психиатр с ассирийской чёрной бородой, большой поклонник изящной словесности, пристально взирающий на мир, и один кандидат филологии.

Входя в незнакомое общество, Инфантьев каждый раз ощущал внутри себя особенное напряжение, как будто преодолевая напор ветра или сопротивление магнитного поля с противоположным знаком. Как себя вести с незнакомцами, как, например, войти, где сесть, в какой момент представиться, – страхов было много, и мало ли каких неловких ситуаций могло случиться… (А, надо сказать,   неловко он начинал себя чувствовать, когда в компании было более двух-трёх человек.) Но в этот раз, к его радости, все прошло самым обычным образом. Гости Флоры были увлечены разговором, и она, введя его в комнату, лишь мягко вставила на фоне их дискуссии: Инфантьев, литератор, журналист, пишет для «Новостей». Стараясь ступать потише, он прошел к стоящему в углу комнаты креслу, погрузил свое непритязательное тело в его мягкое, доброжелательное логово и чуть погодя, освоившись, стал изучать присутствующих.

«Так вы отрицаете значение Набокова для русской литературы? – чуть заикаясь, возмущался кандидат филологических наук, Константин Александрович Быстров, лысеющий молодой человек со светлыми глазами, приближающийся к своему тридцатилетию (или уже перемахнувший его, надо уточнить). – Ну, хорошо, стихов его вы не понимаете и не любите, а его великолепные рассказы 20-30-х годов, а его «Защита Лужина»?..» – «Подделка», – равнодушно говорил поэт Бахметьев. – Подражание Бунину, Чехову – и больше ничего». – «Нет, ну вы уж извините… – не соглашался Быстров, – его рассказ «Ужас» – первое психоделическое произведение не только в русской, а в мировой литературе вообще! «Защита Лужина» – метароман, роман-метафора!..» – «Пруст, Джойс и Кафка – в одном флаконе», – позевывая, говорил, словно вбивал гвозди, поэт. «Господи, Кафка-то тут причем?» – возмущенно умилялся кандидат филологии. – Ведь всем известно, что Набоков Кафку тогда ещё не читал…

«А что по этому поводу думаете вы?» – неожиданно обратилась к Инфантьеву Флора, сделав изящное движение рукой в его сторону. Все посмотрели на Инфантьева. «Вы читали это произведение?» – «Обязательно, – смешно, неуклюже ответил он. – Это радость моей души… я рыдал… Одним словом, превосходное произведение. Превосходное». «Н-да», – произнес Бахметьев.

Доктор-психиатр (деликатно) кашлянул в кулак. Возникла неловкая пауза. Флора встала и прихлопнула в ладоши: «Что ж, приглашаю всех на кухню, будем пить чай. Прошу обратить внимание, сегодня я испекла печенье нового образца. И мне интересно будет знать, как оно вам покажется». «Наконец-то!» – шутливо воскликнули по очереди аспиранты Саша и Сережа, худощавые молодые люди дет двадцати с небольшим, оба смешливые, оба вёрткие, как на шарнирах. «Мы так ждали этого момента, – сказал Саша. – Так ждали!» – «Думали, он никогда уже не наступит», – добавил Сережа. «Ведь мы обожаем вашу выпечку!» – резюмировал Саша. Здесь их звали «веселые ребята», и это прозвище полностью им соответствовало.

Все переместились на кухню.

«Об этом мало кто знает, а ведь Фет покончил с собой. Закололся! –  говорил Быстров Бахметьеву. – Вот вы, например, знали об этом?» – «А мне зачем? – равнодушно заметил Бахметьев. – Я суицидальными случаями не интересуюсь. Вот, быть может, нашему доктору-мозговеду это будет интересно…» – показал он глазами на психиатра Свентицкого, аккуратно откусывающего печенье. «Как это может быть вам не интересно, – удивлялся Быстров, – это же, так сказать, из вашего цеха, знаменитый поэт…» – «Представьте себе, а вот мне неинтересно», – начинал раздражаться Бахметьев. Он поднялся из-за стола, и, с чашкой чая в руках, вышел на балкон. «Невозможный человек. Не-воз-мож-ный», – бормотал Быстров, глядя ему вслед.

В это время Саша и Сережа смешили какими-то россказнями Флору. Психиатр сидел молча и только посматривал вокруг. Потом Саша и Сережа, не переставая шутить, увлекли Анастасию на тот же балкон, где в кресле, поскрипывая, сидел Бахметьев. Быстров закрылся в совмещенной ванной комнате. Инфантьев остался наедине с доктором, рассматривая забавную картину на стене: счастливый весенний кот, распластав лапы, летит над городом в окружении удивлённых воробьев.

«Знаете, – сказал Свентицкий, – я все время наблюдаю за вами… Вы очень интересный человек. Очень интересный. Такие сейчас почти уже не встречаются. Но – хочу заметить  – вам вредит ваша герметичность, излишняя сконцентрированность, что ли, на своих ощущениях. Вы перенапряжены, надо уметь расслабляться… –  Он понизил голос: –  Если хотите, я могу вам выписать один рецептик, который поможет вам справиться с…» В коридоре зазвонил телефон, Инфантьев вздрогнул. «Сейчас, сейчас, – пропела Флора, пробегая мимо них. «Здравствуй, дорогая, – меняя тембр голоса и по-другому произнося слова, весело говорила она в трубку. Новости? Их много! –  сказала коротким смешком. Потом, при встрече… Лучше расскажи, как ты поживаешь, что там у тебя с… – и она назвала имя, явно мужское, но Инфантьев не расслышал».

«Я вижу, вы интересуетесь…– заметил его пристальный взгляд доктор. –Согласитесь, милая девушка. Яркая, свободная, легкая…» – «Вы её хорошо знаете?» – спросил вдруг Инфантьев. «Да, знаю, – после небольшой паузы ответил он. – Но вам (я с вами откровенен как врач) настоятельно рекомендую не влюбляться… Этот человек – не вашего типа, поверьте уж мне на слово. Вас может погубить это чувство…»

Инфантьев замкнулся и просидел так до конца вечера. Его потрясли слова доктора, вообще вся эта история, связанная с ним. Сказанное Свентицким застряло в сознании, прокручивалось заевшей пластинкой. И перед тем, как его выпустили на волю, он совсем измучил себя. Провожая его, Флора поинтересовалась, интересно ли ему было, и приглашать ли его ещё. «Мне кажется, вы так скучали, так скучали!.. – улыбаясь своей особенной, не для всех, улыбкой, сказала она. «Я буду рад увидеть вас снова», – неожиданно для себя проговорил он и быстрым шагом вышел из квартиры, споткнувшись о порог.

«Не влюбляться, не влюбляться… Может погубить, может погубить…», – в           ритме своих шагов бормотал он, возвращаясь домой по ночным улицам.

 

4

«Так вот где вы обретаетесь! – радостно восклицал Быстров, закрывая ему выход из редакции «Новостей», играя лицом, подмигивая ему то одним, то другим глазом (нервный тик: устали глаза). – Читали, читали… Ваш «Цветник», – имею в виду то, что вы здесь опубликовали на прошлой неделе, – добавил он, видя недоумение Инфантьева. – В целом выглядит любопытно. Немного назидательно, правда, но это ничего… Это вы преодолеете со временем… А я вот тоже одну вещичку сюда несу. Так, обзорная статейка. О том, кто есть кто в современной литературе. Надо, знаете, тренировать филологические мускулы. В нашем губернском граде без этого нельзя – закиснешь!» – «Да, я вас понимаю, –   рассеянно говорил Инфантьев, пробуя протиснуться, просочиться сквозь кандидата филологии и его неожиданные разговоры. – Среды здесь действительно не хватает. Особенно для вас…» –  «Послушайте, а вы идёте сегодня к нашей богине цветов, к Флоре? – вдруг сменил тон и тему Быстров. – Как, разве вы не приглашены?  – вскричал он, правильно прочитав удивление и досаду, отразившиеся на лице Инфантьева. – Нет?» – «Нет, – ответил Инфантьев, –  и не знал даже…» – «А-а, ну это в её стиле, – с удовлетворением отметил Быстров, – со всеми так было. Мы, знаете, все в неё влюблены. Без всякой надежды. Именно за эту её изменчивость. Да, она изменчива, как вода. Как мираж воды в пустыне, я бы сказал. И вот мы все бредём за этим миражом. И напиться никому не дано…» – задумчиво резюмировал он.

И всё же его пригласили – дома ждала «телефонограмма» от неё. Принял её   брат Инфантьева – противоположный ему по человеческому типу, весёлый, ловкий во всём, хваткий человек производственной специальности. Он поинтересовался у Инфантьева, – кто она, обладательница столь красивого голоса, и протянул клочок газеты с записью даты, времени и места. «Сегодня в 19 часов. Адрес тот же. Ждём» – было записано быстрым почерком брата. И глядя на его хлопотливые сборы – неоднократные набеги в ванную, придирчивый перебор гардероба, колдовство с утюгом, церемонию чистки обуви – брат удовлетворенно протянул: «Влюби-и-лся!  А мы уж устали ждать, когда же это случится…»  – машинально проговорил он в захлопнувшуюся перед его носом дверь.

Свита Флоры (как со временем стал называть её гостей Инфантьев) была в полном сборе. Быстров что-то горячо доказывал Свентицкому, не очень, в общем-то, возражавшему. Бахметьев курил в потолок и иронично на них посматривал. Инфантьев поздоровался кивком головы с теми, кто обратил внимание на его появление в комнате, и аккуратно сел в кресло в тёмном углу комнаты. Вошла Флора. Она была как-то по-особенному обворожительна в   чёрном бархатном платье; все невольно засмотрелись. Быстров даже бросил Свентицкого, чтобы лично выразить ей свое восхищение. «Вы прекрасны, прекрасны, – шептал он ей, увиваясь возле неё. А затем вдруг спросил: «Вы осилили Джойса, которого я вам давал?»  – «Будете, меня ругать, нет ещё. Такие книги надо читать медленно, правда, ведь?» – виновато улыбаясь, сияя глазами, ответила она. Быстров всплеснул руками: «Ради Бога, читайте, сколько вам хочется. Я не тороплю вас с возвратом. Даже наоборот, – оживился он, – мне так приятно, что ваши руки касаются моей книги…» – «Константин Александрович, – шутливо-угрожающим тоном остановила его Флора. – Перестаньте сейчас же». – «Молчу, молчу»,  – запинаясь и подмигивая глазами, сказал он, отходя в сторону.

«Что, получил?» – весело спросил Бахметьев. «Да, получил. А вам что с этого?» – «Я бы тебе ещё и по морде съездил за такие слова».

Саша и Сережа засмеялись в один голос. «Но-но…» – сказал Быстров и, обидевшись, сел в углу, рядом с Инфантьевым.

«Каков типчик, а? – сказал он изменившимся голосом. – Хам. Хам. Хам, да и только». «Вы, Константин Алексеевич, поаккуратнее с Бахметьевым, – заметил подошедший к ним Свентицкий. – Говорят, он имеет виды на Флору. И вроде бы небезосновательные». – «Послушайте, доктор, – раздражённо, неожиданным фальцетом сказал Быстров. – Не знаю, как Александра Павловича (Быстров всех принципиально называл по имени-отчеству), он у нас человек новый, но меня уже порядком утомили ваши постоянные советы. Создаётся впечатление, что вы путаете эту квартиру с вашей клиникой».

Доктор расширил руками пространство (жест удивления, досады) и вышел на балкон. Там уже были Флора с Бахметьевым, который читал ей своё новое стихотворение.

Послышались восторженные возгласы Флоры, Бахметьев щелчком пальца выстрелил сигаретой с балкона и двинулся в комнату. «Это одна из самых сильных ваших вещей, – говорила Флора, входя в комнату следом за ним. Мне очень понравилось». – «А мы не слышали, не слышали», – зашумели аспиранты. – «А вам и не полагается, не доросли ещё. Вот когда будете как Быстров – кандидатами…»,  – язвительно проговорил Бахметьев. «Смотрите, он опять…», – плачущим голосом пожаловался Инфантьеву Быстров. «Послушайте, – вставая, сказал Инфантьев. – Может быть, уже довольно?..»  Бахметьев повернул к нему голову, прищурился. «Чего именно – «довольно»? Выражайтесь яснее». – «Вашего яда, которым вы сегодня так щедро нас потчуете. Скоро отравите всех – с кем будете общаться тогда?». Аспиранты коротко хохотнули. Бахметьев резко, почти угрожающе повернулся к Инфантьеву. «”Это” – умеет говорить? Удивлен.  Но сразу же скажу, – мне решать, – что, когда и как… и кому… Это «этому» понятно?» – медленно, растягивая гласные, сказал Бахметьев, неприятно поиграв местоимениями. «Отнюдь, – спокойно ответил Инфантьев, садясь в кресло и закидывая ногу за ногу. – То есть – совсем непонятно».

«Так, прекратите, – хлопнула  в ладоши Флора и, обращаясь ко всем, добавила: – А теперь обещанный фильм. Бертолуччи. «Ускользающая красота». Премьера». Она взяла с полки кассету и каким-то «физиологическим» (как назвал его про себя наблюдающий за ней Инфантьев) движением вставила её в видеомагнитофон, пальцами сопроводив кассету внутрь, в темноту.

Фильм они смотрели молча. Во время любовной сцены юных героев Инфантьеву стало не по себе из-за присутствия в комнате Флоры. Было ужасно неловко смотреть эту сцену, находясь рядом с ней.

В самый эмоциональный момент этой сцены Бахметьев недвусмысленно хмыкнул, – и стало совсем стыдно. Невыносимо стыдно.

«Превосходно. Пре-вос-ход-но, – пропел пришедший уже в себя Быстров. – Люблю такое кино». – «Эротики могло быть и побольше, – сказал, вставая, расправляя плечи Бахметьев. – Вот его друг – Тинто Брас – себя в этом не сдерживает. Уважаю», –  выходя на балкон, заключил он.

Все зашумели, обсуждая увиденное кино и сказанное Бахметьевым, и разбрелись по квартире.

«А вам понравилось? – ласково заглядывая Инфантьеву в глаза, спросила Флора.  Стал оправдываться: «Я не специалист, плохо знаю кинематограф…» –«Послушайте, не обращайте, пожалуйста, внимание на Бахметьева, – вдруг сменила она тему. – Он считает, что имеет право вести себя так в моём присутствии. Но таких прав у него нет. Договорились?» – «Да, да, хорошо, – рассеянно ответил он, не осознав ещё услышанного, и почему это говорится именно ему. –  Права, безусловно, отсутствуют…»

 

5

Он всё же не воспользовался советом доктора и влюбился. По-настоящему. Крепко. Смертельно! Так, как это могут делать только «западающие в себя» люди.

Он всегда мечтал о чём-то подобном – ярком, живом, сильном чувстве, которое может изменить его, освободить его внутреннего человека из давно опостылевшего эмоционального заточения.

В детстве, поначалу, он был общительным ребенком, – в меру проказливым, в меру эмоциональным. Но в пять лет совершенно изменился, будто в нём включилась другая программа. Произошло это после развода его родителей,  нескольких тяжёлых болезней – бронхиальная астма, воспаления лёгких, – во время одной из которых он чуть не умер. Развившиеся в нём фобии и неврозы наложили явственный отпечаток на его характер, впечатались в кожу его души. Стал бояться толпы, открытых пространств, бояться ответственного общения с другими. Перед тем как выйти на улицу десятки раз, церемониально, повторял какое-нибудь одно и то же действие – проверял, например, выключен ли в квартире свет или газ, всё ли, что должно пригодиться ему в дороге, положено в сумку. Подобных церемоний было много, он измучивал себя ими так, что пропадало желание куда-либо идти. И не раз бывало, что он действительно никуда не шёл.

Но больше всего его пугала вероятная возможность запутаться в своих мыслях, заблудиться в самом себе, выпасть из действительности. Время от времени – на долю секунды, не более,  – на него накатывало, – мысли разбегались, он ничего не помнил, он совсем ничего не помнил, – словно бы волна амнезии на мгновение обдавала его сознание и втягивалась обратно, отхлынывала.

В отрочестве, в поиске вечных истин, он разъял мир до его основ, до каркаса, и ничего там не нашёл, кроме примирительной для разума идеи Бога. Разумеется, всё это не могло не сказаться на его жизни, его судьбе. Понимая свою нестандартность, страдая от неё, он нашёл простой и честный выход в творчестве: в 15 лет стал писать стихи, и к двадцати им было создано с десяток вещей, позволяющих смотреть на  литературное будущее их автора с большой надеждой. Срезавшись на вступительных экзаменах в университет и испытав острое чувство унижения при возвращении ему – несостоявшемуся студенту – документов в секретариате («Ну, кто тут ещё у нас провалился?»), Инфантьев решил судьбу больше не испытывать, а пойти другим путём. Он наладил сотрудничество с газетами, вскоре ему предложили вести постоянную рубрику, заключили договор. И журналистская работа давала ему ту свободу, которую он искал.

Но он был одинок. Одиночество его было тотальным, безвыходным, отчаянным. Мечтая, он многое выдумал, нафантазировал, вознеся Женщин на такой пьедестал, что теперь не мог до них дотянуться. Женщин он не чурался, был знаком с некоторыми, к кому-то даже испытывал определённые симпатии. Но дальше этого дело не шло. Женщины были священными, мифическими, баснословными существами, речными нимфами. Но чтобы сблизиться с кем-то из них, ему нужна была любовь. Любовь – как волшебное вещество, способное освободить его внутреннего человека. И это волшебное средство было у Флоры.

«Говорят, вы продвинулись здесь дальше, чем кто-либо, – с обидой в голосе, моргая больше обычного, говорил Инфантьеву Быстров, выйдя вслед за ним на балкон (были очередные литературные посиделки у Флоры). – Вы и она… Рандеву в концерте, прогулки под луной… Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать, – протяжно, растягивая слова, говорил Быстров, глядя вдаль с балкона на открывающийся вид: поток разномастных машин с уже включенными фарами, то появляющийся, то исчезающий, данный схематически, образ повара – в классическом колпаке, с дуршлагом в руках,  – созданный гирляндой небольших ламп на фасаде недавно открывшегося на другой стороне улицы ресторана.

Инфантьев промолчал, сделав вид, что недослышал, не понял, о чем ведётся.

«А между тем у вас есть конкурент, – продолжил Быстров. – И серьёзный. Бахметьев – знаете такого? – со злорадством в голосе спросил он. – Не далее как час назад, ещё до вашего прихода, вот на этом самом балкончике, я – случайно! – услышал его разговор с Сашей и Серёжей. Он, между прочим, поспорил, что эту ночь проведёт с Флорой. Да-да. С ней! А через пять минут, здесь же, он договаривался уже с нею о своём визите… Вот так вот-с».

У Инфантьева закружилась голова, повело в сторону, и он отпрянул от балконных перил. «Этого не может быть…» – «Потому что не может быть никогда, – вы забыли добавить. Однако – факт. Хотите, сами проверьте. По крайней мере, Саша, и Серёжа собираются караулить во дворе… На кону, знаете, большая сумма».

Вошла улыбающаяся Флора. Инфантьев резко отшатнулся, слова рассыпались, разбежались, трудно было угнаться, зафиксировать их в какую-либо фразу. «Нет. Так нельзя. Я не могу…» – пробормотал он и бросился вон. «Что это с ним?» – удивлённо спросила она. Быстров развёл руками – словно показывая свой улов…

 

6

Места не было. Нигде. Время словно бы расстреливало его: секунды прошивали насквозь, минуты – разрывали на части… И ещё это боль… Вытерпеть было невозможно, и он решился.

Свой отчаянный караул он устроил в её подъезде – благо, они, подъезды тех времён, ещё не закрывались на магнитный замок. Флора жила на третьем, он поднялся на четвёртый; стоял, маячил, вышагивал от стены до стены, с шарканьем под ногами и в душе, беспокойно посматривая в пыльное матовое окно. Стемнело значительно. Вход в подъезд был виден плохо; напрягал зрение. Так прошло, видимо, часа два. И тут он услышал, как внизу открылись двери и заговорили на лестничной площадке. Флора и Бахметьев. Она – как показалось Инфантьеву в его тайном убежище – ласково прощалась, договариваясь на какую-то совместную поездку завтра днём. «Если учесть время – уже сегодня», – отметил Бахметьев.

С левой стороны что-то ныло. Очень сильно. Видимо, сердце. Потом эта обжигающая тяжесть стала подниматься выше, и он сорвался с места, с грохотом выбежал из подъезда, пробежал между ссорящимися Сашей и Серёжей, которые быстро расступились, и – был охвачен темнотой двора, спрятан в ней, словно и не было никакого Инфантьева, – его чувств, трагедии, шумного дыхания…

Такая же темнота теперь была и в нём самом – во всём его существе. Его сознание словно бы расслаивалось на части, разрезалось скальпелем на тонкие полоски…. Но он – терпел. Мужался, – как учили. И хватило его на целый день.

Затем в его памяти стало смеркаться, – поначалу терялись отдельные фрагменты, после начали исчезать целые периоды. Ему смутно приснилось – словно через пелену сознания, – что, оставшись один в квартире, он достал из заветной, пахнущей старым деревом, детством, временем, коробки ещё дедовский наградной пистолет и принялся с ним словно играть, – как бы примериваясь, по такому случаю, к самоубийству. Затем – громкий, настойчивый стук в дверь, голос брата, – как издалека, с другого берега реки: «Звонят… спрашивают тебя… большое горе», – и выстрела он уже не слышал…

Проснулся он не сразу, не сразу, ещё потребовалось пройти – в самом конце сновидения – через краткий эпизод в больничной палате. И, как это бывает со снами, показанными перед самым пробуждением, он этот сон забыл.


Продолжение: https://babruysk.by/to-chego-ne-bylo-nikogda-prodolzhenie/