Домой Анатолий Санотенко То, чего не было никогда (продолжение)

То, чего не было никогда (продолжение)

Продолжается публикация повести «То, чего не было никогда».

Начало: https://babruysk.by/to-chego-ne-bylo-nikogda/

 

7

…После встречи в кафе жизнь Инфантьева стала удивительным образом настраиваться.

Флора всё рассказала ему, – о том, что на самом деле было в то утро («Можешь себе представить, заявился вечером, – видите ли книга ему какая-то понадобилась – не помню уже какая… Попросил чая, долго сидел, копаясь в моей библиотеке; а потом предложил съездить завтра на художественную выставку в столице: очень, мол, уж она редкостно-оригинальна… Импрессионисты, никогда не привозили… Я согласилась, чтоб поскорее отстал…»).

Так вот оно что! Оказывается, Бахметьев подстроил  свой театральный выход из квартиры Флоры – явился (якобы за книгой, которая очень уж ему была нужна), пройдя незамеченным мимо дежуривших Саши и Сережи (или раньше, чем они стали в кустах дозором),  вышел – уже не скрываясь «преднамеренно» – только через два часа, что формировало двусмысленность событий…

Сознание Инфантьева после этого разговора ч Флорой окончательно освободилось от мучительных, невыносимых страданий, сомнений.

Флора же – и чувствуя свою «невиноватую» вину, и вообще, исходя из своей женской природы, – стала как-то теплее, внимательнее к нему относиться. Уже не исчезала по-английски, как раньше. Она вообще никуда от него не отходила, берегла его душу, нянчилась с ней теперь, как с любимым ребенком…

Принялся бывать у неё часто. Потом ещё чаще. Потом – каждый день, дважды в день. И, наконец, наступил такой момент, когда он стал незаменимой, важной частью её жизни. Как и она – его. Произошло это волшебно быстро – за месяц с небольшим, и Флора не знала, что с этим делать. Инфантьев же – знал. Становился с каждым днём смелее, настойчивее, упорнее, раскрываясь в её присутствии как человек, как мужчина. Это и нравилось ей, и пугало. Она пока не знала, как быть. На что решиться. Что ему позволять, что – нет.  Например, эти лёгкие, как бы невзначай, прикосновения к её руке… Словно бы в разговоре ему требуется активно жестикулировать, а законы жестикуляции требует вот в этом месте дотронуться до собеседника.

Ко всему Инфантьев оказался талантливым ухажером: букеты сменяли конфеты, за конфетами следовали милые безделушки, со вкусом подобранная бижутерия. «На память», –  говорил он.

Теперь он был в её жизни утром, был днём, был вечером. И необжитой, неосвоенной осталась лишь ночь. И что-то  неминуемо надвигалось, надвигалось на Флору, и когда однажды летним субботним вечером он стал осыпать её поцелуями, она уже не сопротивлялась тому, что должно было случиться.

Её чувство к нему – совершенно волшебным образом – развивалось, расцветало не по дням, а вот – как сказано – по часам. И через месяц она переехала к Инфантьеву, на его съёмную квартиру, где он проживал в последние годы.

 

8

Удачно теперь складывалась и его карьера. Вскоре после того,  как они съехались, он повстречал своего знакомого предпринимателя – Викентия Ивановича, с трудно произносимой фамилией, что-то от вербы и сверба с птичьим цоком в её окончании, – уже лет десять предпринимающего разнообразные проекты. (Вечно красное, горящее мечтой, лицо, беспокойные, живые глаза, крупный лоб – и не менее крупные мысли, планы). Затеял своё издание, под «гербом», эгидой местной ассоциации коммерсантов; предложил Инфантьеву его возглавить.

«Всегда вас ценил, уважал – и как деятельного человека, и как журналиста, – и вот, увидев вас сейчас, так и решил: это – фатум! Вам и руководить!»

Инфантьев никогда редактором быть не хотел, его амбиции – несколько нервно – располагались (да чего уж там – ютились) в творческой географической области; предложение было неожиданным, как смерть; но он думал недолго и там же, на улице, согласился.

Что ж,  с этим всё хорошо, пойдем дальше.

А дальше было приятное, обеспеченное (хоть и хлопотливое) будущее. За дело он взялся со вкусом, с интересом. Составил план, как это у редакторов водится, занялся наймом сотрудников. Помещение им было выделено почему-то по самой крышей офисного здания – небо нараспашку, с ангелами можно чай пить, подмешивая в него небесный грог.

И с этим хорошо. Кого ж мы выберем? Выбрал, разумеется, кого знал – Быстрова (не приглашать же Бахметьева!), Сашу и Серёжу – уже защитившихся, уже ставших Александром Николаевичем и Сергеем Петровичем. «Кого-то – в штат, кто-то будет за штатом творить…» – соображал Инфантьев, с приятным чувством, что у него всё получается, – словно само собой теперь настраивается в его жизни – и помогать не надо: как задумывается, так и происходит. Ну, ладно… Идём дальше. Флора? А, нет – всё же нехорошо получится: день – рядом, да и могут подумать – протекция… Этого не надобно, этого надо избежать. Выбрал себе в помощницы другую – тоже из общей компании, – светловолосую, худенькую девушку, готовую говорить (читать: «думать») как прозой, так и стихами, но – собранную и решительную в действиях. Она всё освещала вокруг себя – и своими волосами цвета августовской ржи, и именем своим – Светлана. То, что надо. Отменный получится секретарь, я уже это чувствую, думал он про себя, лёжа и планируя – пока вот Флора возится где-то в другой комнате.

Других журналистов, а также нужных специалистов, переманим из других изданий – как сквозь сон думал он, без привычного для себя укола стыда – при подобном, на грани этического фола, выборе.

В итоге у него получилось так: Быстров  – его заместитель (забудем, словно и не было, – легко и призрачно, – как после минувшей жизни, его лишённый яда укус из прошлых, уже ненастоящих, времён); Светлана (её солнечный образ тут же доверчиво явился в сознании) – секретарь, руководить «аппарата» всего издания; Александр  Николаевич и Сергей Петрович – по трудовому соглашению, чтобы не мешать их работе в университете; два журналиста – из конкурирующей с ними «Дневной газеты» (надо будет поговорить); есть ещё чрезвычайно наделённый знаниями выпускник некоего европейского вуза имярек, но сам носящий говорящую фамилью Пророков, «человек постмодерна», как его за глаза называли,  – он может быть и ведущим журналистом, и креативным директором… (поговорить и с ним); доктор Свентицкий может быть причастен к медицинской рубрике, – болезни, психология, и всё такое… Ну вот и замечательно. На первое время хватит.

Вошла Флора – он всегда удивлялся, всегда радовался её появлению – и под его планами была подведена черта, и началась ежевечерняя любовная мистерия…

 

9

«Итак, мы имеем два пункта – пресловутые А и Б», – говорил Инфантьев бодрым, почти радостным голосом, словно эти два пункта, сами по себе, вызывали в нём небывалую волну восторга.

Это было первое редакционное собрание в статусе «планёрки»,  собрались, действительно, все, кого он ранее запланировал. Даже заявился, хоть не приглашали, вечный фрилансер Н., где-то прознавший, что сегодня в этом месте будут раздавать работу. Был допущен – пользовался уважением, имел признание, и теперь сидел, нога за ногу, с хищным видом наёмника (вороные волосы, крупный нос, жующие самое себя губы, синие, много-много раз стираные джинсы).

«А наша задача, собственно говоря, заключается в том, чтобы из точки «А», где мы сейчас, через отведенное время, – скажем, спустя год, – попасть в точку «Б». Со всеми сопутствующими результатами: рост продаж, тиража, подписки и доминирование на рынке медиа», – продолжал он.

«Как пресловутое «И», оставшееся на трубе, хочу поинтересоваться,  а что может входить в мои обязанности? Как вам это видится» – вальяжно поинтересовался Н. и откинул назад голову (характерное для него,  пародируемое многими движение).

«Думаю, вы будете у нас спецпроектами заниматься, расследованиями» – ответил Инфантьев, особенно не медля.

«А, это можно, – удовлетворённо протянул Н. – Подходит».

Александр Николаевич и Сергей Петрович, снова в знакомом, привычном для себя и других статусе Саши и Серёжи, пробовали хохмить. Инфантьев в этот раз их не поддерживал: не до того, – важное дело делаем.

Пророков стал говорить каким-то цитатами – никто не понял, откуда это. Все замолчали, глядя друг на друга в надежде.

Светлана всё записывала, грациозно запахнув ресницы: бабочка в покое.

Инфантьев разорвал молчание и появился по другую его сторону (глядя на себя как бы со стороны): «Ни слова в простоте…» – «И, значит, быть беде» – продолжил его Н. – «Беде, быть может, – нет. Но нужен ваш совет». – «Ответ дать не могу, поскольку – ни гу-гу…»

– Так, что-то мы сбились с мысли… И всё-таки, что же нам посоветует креативный директор?

Пророков прокашлялся и предложил всё закрыть.

…Всё было весело, всё было интересно, и Иван Викентьевич – не вмешивался. И газета тоже получилась такой же – бодрой, задорной. Один дизайн чего стоил (разработал его заезжий мастер дизайна шестого дана; спёр, разумеется, на Западе, в тамошних печатных медиа).

Газета выходила по четвергам, на 24 страницах. «Ни рыба, ни мясо» – смутно намекая на рыбный день, зачем-то язвил Пророков. Его по-прежнему никто не понимал, и он постепенно передвинулся на периферию взгляда.

Работа оказалась неожиданно необременительной: организация процесса была на высшем уровне, через полгода пошла приличная прибыль; Иван (Ян) Викентьевич довольно улыбался в свои польские усы.

 

10

По вечерам же, и в выходные, Инфантьев засаживался за роман –  история любви, поданная в модернистском стиле, и всё такое. Он её любит – как в последний раз, – она же где-то вечно пропадает, – в каких-то других реальностях, что ли, – надо ещё решить. Роман продвигался медленно, постоянно упираясь в разнообразность возможностей сюжета (который разбегался в разные стороны, и было трудно выбрать, куда ж, собственно говоря, пойти), а также – в стилистику, которую он в себе ещё развивал.

Иной естествоиспытатель скажет: стиль – это сам человек. Стиль – это главное, что у меня есть, – признается через двести лет после того писатель, творящий на двух языках, на минуту отвлёкшись от коллекционирования бабочек. Вот и Инфантьев размышлял о том же, освободившись от занятий своей душой. Он понимал важность стиля, но тот никак не давался ему: Инфантьев брался и разочарованно бросал; возвращался к написанному через некоторое время, – нет, не то…

Это было довольно мучительно, – ощущать, что вот оно, где-то тут, принадлежит тебе по праву, всегда принадлежало, – и не мочь обладать. Также Инфантьеву было свойственно понимание, что роман уже находится в нём, нужно только достать его, этот текст, из себя, из каких-то заповедных своих глубин.

Это понимание, эти ощущения дразнили его своей подлинностью, но ничем не разрешались.

Писал он по строчке, по абзацу в день. Написав, долго вертел фразу, переставлял слова так и эдак, зачитывал фразу вслух – и снова переставлял, добиваясь особенного звучания своей прозы.

Пока он работал, Флора благоговейно, сочувственно и любовно, цвела в соседней комнате, постоянно присутствуя на тёплом юге его сознания. Всегда можно было вызвать её бытие, нащупать руку, прикоснуться своими губами к её губам… Иногда он что-то зачитывал ей из написанного, она молча слушала, улыбаясь тихой, светлой, остановившейся улыбкой – словно на качественной цветной фотографии.

Через полгода была готова только первая глава. Но потом случилось странное: ему приснился будущий стиль романа: «Ты меня ищешь? А я вот – такой, вот здесь» – и роман пошёл легко, играючи, насмехаясь над временем (его нехваткой) и обстоятельствами (большая нагрузка на работе); полился широко, вольно, и то, что теперь получалось, нравилось самому Инфантьеву, и теперь он (мол) понимает, почему Пушкин, сидя в Болдино, так грубо обругивал себя в сердцах…

Итак, через год всё было готово: газета (как проект) и роман (как роман). Газета приносила прибыль, роман вызывал эмоции. Добрые, благостные, бархатные наощупь. Дал ему отлежаться, и устроил «генеральные» чтения. Та же компания, – другое отношение, другой статус, в первую голову у него, у автора, конечно.

Бахметьев не пришел, обиженный на перемены, что в нём, с ним произошли; Флора естественным образом сместила центр своего внимания, в его центре теперь находился лишь он, Инфантьев; остальные дипломатично, политкорректно держались на расстоянии – мысли, слова, поведения.

Чтение глав из романа (названный «Орфей спускается в ад») затянулось на час: минуты развили спринтеровскую скорость, сбежав в будущее, – по общим ощущениям, за намного меньший срок, чем за ними значилось номинально.

Читал он в полной тишине – благо, Александр Николаевич и Сергей Петрович не гремели чашками, не звякали чайными ложечками, что за ними водилось. Все слушали его, как это принято говорить, раскрыв рот: настолько неожиданным по идее, силе мысли, полноты образов и яркости метафор получился у него текст. В любовных сценах (которых, как назло, было несколько) Светлана пламенела пунцовым, трепетала ресницами; Флора улыбалась одобрительно –   описание было верным, стильным (а ведь кому ещё неизвестно, что описывать «постельные сцены» – без пошлости повторяемых шаблонов и промахов во вкусе – самое сложное в литературе; следом идет описание еды).

Было так тихо, что шелестение страниц (которые он, прочитав их, откладывал в сторону, белой спиной кверху) звучало преувеличенно громко; а переходящую в него воду (попросил именно воды), проглатывание её, – было слышно во всех физическо-физиологических подробностях.

Закончил. Опять молчание. Идеальная тишина – не придраться.

«Ну вы и дали жару, – заговорил Быстров, – не припомню, по правде сказать, чтобы меня что-то так удивляло… Думаю, и у других – те же ощущения (поправив очки, надетые по случаю работы в газете, обвёл собравшихся лишёнными фокуса глазами). Говорят, нечто подобное испытали первые слушатели «Сто лет одиночества» –  в авторском исполнении. В общем, браво! Потрясли. Пойду, однако, разбавлю своё потрясение чаем (наклонился к Флоре: «Надеюсь принесённая мною Бьянка будет готова к встрече, и папа её Мартини – не воспрепятствует нам?» – не сменяя улыбки, Флора сделала утвердительный жест головой).

И тут все заговорили на разные голоса, кто-то даже подскочил к нему, чтобы поздравить пожатием руки (пелена эмоций скрыла образ), и Инфантьев понял, что это, несмотря на верные ему сомнения, – всё же успех. Долгожданный. Да, очень долго-жданный. (Так долго, что трудно вынести). А теперь вот – явившийся к нему, – в результате его творческой эволюции, после тяжких трудов, череды чудесных взлётов и тяжёлых падений, тривиальных бессонных ночей и прочего в ассортименте писателя…

Комната поплыла, словно в вальсе, все голоса и принадлежащие им силуэты увивались возле него, сидящего в центре, с восторженными возгласами; и последнее, что он помнил из того вечера, было появление наклюкавшегося на кухне Быстрова, произносящего слегка уже спотыкающимся языком: «Это возмутительно хорошо!»

 

11

В издательстве его встретили приязненно: то ли общие знакомые донесли о романе-сенсации, то ли – менеджмент там обновили. Рукопись была принята с благоговением, ему сразу предложили очень приличное роялти. («Да что это такое – думал про себя Инфантьев, где же тут, в нынешних событиях, кроется подвох?»). Заключили авторский договор, обговорили дизайн обложки. Всё как полагается. Книжка вышла через месяц. Шум в прессе, интервью на радио и телевидении, ряд столичных презентаций. Затем поехал в двухнедельное турне по регионам: встречи в книжных магазинах, библиотеках, Домах культуры и прочее такое. Две недели десять крупных городов лицезрели в своих культурных местах его высокую худую фигуру, стоящую как столб и основание художественной литературы на хорошо по такому случаю освещённых сценах.

Спустя полгода одна «фильмовая фирма» (выражение Инфантьева, подцепленное им из какой-то старой книги) захотела снимать картину по его роману. Заказала ему – за очень-очень достойный гонорар – сценарий, который он написал в неделю.

Потом продолжилось: за фильм он получил такие «авторские», что возник вопрос о смысле его пребывания в газете. К тому же, он теперь превращал своё время в  благородно звучащую, стилистически гибкую, пластичную прозу, напоминавшую кого-то из классиков и всех их – разом, если иметь в виду взятый им тон, глубину и серьёзность разрабатываемых тем.

«Толстой, Чехов, Гессе – в одном флаконе», – серьёзно шутил по этому поводу Быстров, моргая чаще обычного и вдруг пугался этой невнятной цитаты – явно стащенной у кого-то (не вспомнить) фразы…

Решил остаться ­– не хотел подводить Ивана Викентьевича. Да ещё его воображение, расшалившееся вдруг не на шутку… Оно всё рисовало ему, запретно и греховно, как он (несмотря на ночную Флору) раскладывает её, свою трепетную помощницу, на редакторском столе и с потрясающей нежностью входит в её девичество.

От этого образа было не отвязаться – как от наваждения. Хоть он честно старался. Но – нет, не выходило. Случился какой-то драматический сбой – чувств, его личного нравственного закона, общей картины мира, по которой теперь проходила рябь его вожделения.     

И каким-то образом («женщины – прозорливые существа», – как-то на ходу, «боком», подумал по этому поводу Инфантьев) Флора прознала про его внутренние увлечения, устроила ему мучительные для всего его «психо-физиологического» склада разборки – взаправдашние «выяснения отношений», и самым поразительным в этом всём было то, что сам он уже и не помнил – было между ними что-то, или нет, – память заботливо это стёрла.

Тут подоспела литературно-«фильмовая» поездка в Америку. В её северные штаты. Надо было «представлять» снятое кино и заниматься продвижением книги. Решили ехать вдвоём – для эмоциональной разрядки, улучшение семейных коммуникаций… «Не поедем – думаю, разойдёмся» – задумчиво сказала по этому поводу Флора.

Расходиться было нельзя – он любил её по-прежнему, больше и сверх себя, или чего-либо, и она своим присутствием, всем своим бытием как-то скрепляла его существование, его мироустройство.

Расставание было бы катастрофой, маленькой смертью, из-за которой, быть может, уже выглядывала бы…

«Выбил» две визы для поездки (много документов, много нервов). Поехали вдвоём. Дорога была такой долгой, что требовала пересадки во Франкфурте-на-Майне.

В просторном – город в городе – здании аэропорта они, ожидая своего рейса, успели отобедать в местном кафе – очень вкусно и питательно (суп-паста, форель в тесте с гарниром, кофе с карамельным пирожными). Инфантьеву всё было интересно, всё хотелось «надеть» на себя, – лично испробовать. Когда большой, тяжёлый Боинг, раскинув крылья, гудя басом, выруливал на взлётную полосу, – ему подумалось, что вот, и его жизнь точно так же идёт сейчас на взлёт.

Грэг Ф. Морган – таким образом звали их нью-йоркского «проводника»: переводчик, работает при Литературном агентстве – как-то так, если не придираться к точности фактов. Портрет, нарисованный мягким карандашом и гуашью, с добавлением тёмно-серых местных сумерек: средний рост, очки в серебристой оправе, выдающийся лоб выпускника Йеля, плавно переходящий в чистую полянку (не считая двух-трёх ничего не решающих родинок),  свободную от всякой растительности. (Словно посадочная площадка для мыслей – подумалось по ассоциации).

Держит в руках картонку с надписью: «Инфантьефф» (последняя, добавочная, «ф», устав, видимо, стоять не в своем ряду, клонится долу).

Приветливо улыбается, глядит на прилетевших пассажиров спокойно и без надежды. Подошли к нему, таща за собой три новеньких чемодана. «Я и есть тот самый Инфантьев, с двумя буквами «ф», – шутливо говорит он, посматривая на смеющуюся, счастливую Флору (всегда любила поездки, путешествия). Не меняя улыбки, Грэг проинформировал их: «Грэг»; затем было сказано ещё несколько обязательных, приличествующих первой встрече слов, и он повёл их к выходу, где водились такси. Пока шли – чемоданы бодро стрекотали своими –   недавно из магазина – колёсиками. Грэг и Флора в это время улыбались во все стороны жизни, уже найдя какую-то общую тему для разговора… (Глядя с моей стороны: вот так я и шёл, мрачный, застёгнутый на все эмоции человек, между двумя человеками улыбающимися, – улыбающимися своему внутреннему и внешнему мирам).

Место обитания такси. Действительно, подъезжают по очереди. Все выкрашены в жёлтый цвет, все – с горбом пирамидальной формы, со светящейся рекламой по оба его склона, а сбоку, ближе к багажнику, – номер: перевозим путешествующих (по этой человеческой пустыне), телефон такой-то.

Номера забронированы в четырёхзвёздочном. Отель «Парк Централ» (Park Central). Седьмое авеню. «Самый центр Нью-Йорка, самый центр Манхэттена… – проинформировал вполне себе довольный Грэг. – Рядом – Центральный парк, Тайм-сквер, знаменитый концертный зал «Карнеги-холл» («открывал его, своим концертом, сам Чайковский!»),  площадь Колумбус-Серкл, а в трёх минутах ходьбы – Бродвейский театр…»

«Да мало ли ещё чего может быть рядом с нами, – каких-то тайн и чудес, – думал Инфантьев, сладко прижмуриваясь в душе, – какого-то счастья, остающегося всегда со мной,  ­– в мокром отражении светящейся рекламы на Тайм-сквер, в повороте каменных ступеней, спускающихся вместе со спутником к тёмноводному Гудзону, в улыбке влюблённой пары, бредущей, рука в руке, по разноцветным листьям Центрального парка… –  во всём том, чем Бог филантропически щедро окружает человеческое одиночество…»

 

12

Катил тяжёлые, тёмно-зеленый воды Гудзон, шумел Центральный парк (на самом деле – по-сентябрьски молчал), через весь Манхэттен вилась семнадцатикилометровая индейская тропа, ныне именуемая Бродвеем, сиял всеми цветами, которые смог раздобыть, Тайм-сквер, – и параллельно с этим потоком, иногда пересекаясь с ним, проходила артерия жизни Инфантьева, пульсировала вена существования Флоры.

На литературные вечера (колледжи, культурные центры, библиотеки) приходила всё профессорская публика – местные слависты. Было несколько аспирантов, мечтающих до конца выучиться и стать профессорами,  и много, чего уж там, эмигрантов с Брайтон-Бич. Темнокожих, к сожалению, не было ни одного, – обиделись на рабство двухсотлетней давности и не пришли.

Всё проходило как всегда. Вначале Грэг произносил небольшую, энергичную речь, слегка спотыкаясь на глагольных формах, потом Инфантьев, как фокусник, показывал присутствующим свою книгу и снова скрывал её от любопытствующих  глаз, – клал на тёмную, с мечтой о коричневым,  или чёрную, почти аспидную, или тёмно-серую (в зависимости от места выступления), поверхность стола, с которой книга тут же сливалась, – словно бабочка в процессе мимикрии.  Далее следовал рассказ об истории создания романа (гладкий, как камешек, ошлифованный морской волной, – по причине множества выступлений); читались отрывки, целые места. Звучали вопросы – обычно невпопад, не о том. Особенно его доставал в одном культурном логове на Брайтон-Бич какой-то переселенец (по замыслу судьбы и общему образу – явно графоман на пенсии), слегка картавящий, словно он на Ближнем Востоке, – картавящий свой вопрос о семейном положении (Флора в этот раз осталась в отеле) и закончивший глубокомысленным замечанием: вот раньше, мол, были Пушкин, Достоевский, Толстой, и все их знали; а сейчас – развелось…» Хотелось встать и выйти. (И вообще  уехать из Нью-Йорка, который уже утомил своим фирменным цейтнотным ритмом). Но – сдержался. Спас «Метрополитен». Музеи, галереи – тайная страсть. Когда-то, отсюда уже не видно, хотел быть археологом. Полудетская такая мечта. Но жизнь увела. В другую сторону, к другим увлечениям. Страсть же – осталась. Поэтому музеи были священным местом его духа. Вроде Тибета. С другой стороны, они были точкой бифуркации, каждый раз снова хотелось всё бросить и вернуться к ней, «юной» его страсти.

В этот день был бесплатный вход (всё же судьба явно к нему благоволила, избрав – почему-то – любимцем); при входе давали – как гостям «Метрополитена» – маленький круглый значок молочно-зелёного цвета, с буквой «М» во весь его диаметр, который, с помощью специального крепежа, требовалось разместить где-нибудь на видном месте своей одежды.

Ходили долго, – словно заблудившись во временах, культуре и видах искусства… Впечатления наслаивались, наслаивались, и почему-то из всего богатства увиденного ему особенно запомнился (как в луче внимания, обращённом к  нему) портрет Гаршина, писанный Репиным, – жёлтый дубовый стол, стопка растрёпанных рукописей с его левого края, книги; сам Гаршин, придвинувшись к столу, положив обе руки на него, словно бы читает – словно бы литературный журнал, и вот – отвлёкся, посмотрел на художника долгим, страдающим, «стыдливо-серьёзным», возможно, прозревающим свой скорый уход, взглядом…

Флора всё время призрачно сопровождала его, но мало чем интересовалась и жаловалась на здоровье. Поэтому пресловутая «культурная программа» была сокращена. Решили уезжать. Перед отъездом встретился еще с агентом кинокомпании – Браувзес… Браувзес… –  нет, стёрто, и уже не восстановить.

Худой, очень высокий (выше Инфантьева), излишне лысый, он около часа объяснял (через переводчика) условия заключаемого контракта, предусмотренные в нём права автора, – владельца текста, сценариста, – а также права компании. Дело выходило выгодным. На горизонте нежно, медленно поднималось, словно майское солнце, перспектива нещадно разбогатеть, стать долларовым миллионером – хоть он и не собирался…

«Я, конечно, буржуа – в плане еды, одежды и  прочих замашек, но это… это как-то слишком…» – шутил он в свою сторону.

Флора в ответ на эти слова улыбалась какой-то десятой своей улыбкой. Очень редкой и потому особенно милой. И нет, она так не считала, – не слишком, а очень даже… То, что и надо, – для жизни, для счастья.

И всё же ей что-то не здоровилось. Что-то происходило с ней, она как бы двоилась – то есть удваивалась. «Что с тобой?» – «Ничего. Так, – акклиматизация, видимо», – отвечала. Инфантьев ей, собственно говоря, не верил. Присматривался. Предчувствия какие-то грандиозные события и с этой стороны.

Несмотря на нездоровье Флоры и сжатость времени, ещё побывали: в джазовом кафе (подвальное помещение; знаменитый джаз-банд в количестве десяти человек наигрывает что-то из 20-30 годов, пока Инфантьев с Грэгом дуют виски с лимоном); на бродвейском мюзикле (разумеется, «Призрак оперы» – что же ещё), в альма-матер Грэга – двадцати двухэтажном клубе выпускников Йельского университета на Вандербильт Авеню. Напоследок решили смотаться в Брайтон-Бич – чтобы своим присутствием его почтить, ­– поцеловать святую эмигрантскую землю. Ну, съездили. Сели на узкой, не разминуться, платформе метро в поезд, пятьдесят минут тряслись, взбиваемые (словно в миксере) будущей ностальгией,  на скорости, близкой к скорости памяти, в полупустом вагоне. Пролетающие «промышленные виды» то там, то сям. То ошую, то одесную. Ну, ладно – посмотрим, что показывают… Приехали. Вывалились шумною толпой в количестве трёх человек на полутёмную стрит (а дело было вечером, – и пока доехали, вечер укрепился в своих правах, выслав в качестве адвокатов несколько «ориентировочных» огней…).

Уважительно невысокие, по несколько этажей, дома вдоль улицы, посередине – эстакада надземного метро, время от времени – шум, грохот, лязг…  («Остановите, вагоновожатый… остановите сейчас свой прогон»). Вот и ресторан. «Прибой». Зайдем. В «фойе»  – как троллинг советских устоев, – весь в очках, невысокий средневолосый человек, – принимает за два доллара верхнюю одежду (в нашем случае – плащи, ветровка), взамен выдаёт… взамен выдаёт… картонный номерок! С неприятными ассоциациями (впрочем, кому    как) в придачу.

Пошли дальше. Ресторанный зал напоминает Советский Союз где-нибудь в Жабинке. Правда – с эстрадой, чего в Жабинке в те времена могло и не быть.

Уселись в конце зала, справа от эстрады с певичкой (прислушаемся), поющей под «минус». Ну, хорошо-с, что у вас тут. Стандартные закуски, русская водка – настоящая, не «рыковка». Заказали то-сё.

Звучат советские шлягеры – Инфантьева даже передернуло – не от ностальгии, а от ностальгического омерзения. Ресторанные люди, – все, как на подбор, – 40-60 лет, поднялись с мест, танцуют – двигаясь точно также «по-советски». «Они вывезли и себя, и СССР – в себе», – подумалось ему.

Посидели под отбивную с водочкой (заказали полуштофф, во взрослом возрасте – графин) – на всех, кто готов был пить (то есть на них с Грэгом), с салатом и невкусным апельсиновым соком, около часа. Насмотрелись, наполнились. Позвали «человека», рассчитались – за всё рассчитались (вышло по 10 долларов с каждого) и пошли на свободу, на волю – в свой век…

Закрытый очками, как забралом, гардеробщик выдал им одежду, но два доллара не вернул (Инфантьев наивно ожидал этого).

На улице было так темно – хоть Советский Союз вспоминай. Но – вспомнили, как идти обратно, к станции метро, и – дошли, не свернув по пути в 70-е. В общем, всё было прекрасным. Кроме ощущений. Но к ним можно применить Enter. Как-то доехали до своего Седьмого авеню; как – никто потом не помнил (а он спрашивал).

Наутро – трогательные прощания с Грэгом (видимо, навсегда), чувство тошноты, дурноты у Флоры,  шумный, говорливый таксист; выехали заранее, а всё рано едва поспели к вылету… Прощально махая крыльями, Боинг тяжело поднялся в баснословное небо, туда, где уже летела стая уток, или ангелов – расстояние не позволяет разглядеть.

(Окончание следует)