Домой Валерий Ступаченко О моём старшине, которого помню и люблю

О моём старшине, которого помню и люблю

(Почти мемуары; печатается с сокращениями)

1. ЗАВТРАК ПО-СТРОЙБАТОВСКИ

Утром 3 июня 1974 года в солдатской столовой случилась драка между нами, электромеханиками и прикомандированными стройбатовцами.
(Рассказ о драке и о причине её возникновения здесь пропустим).

2. РАНЫ, ПОДАРИВШИЕ ЖИЗНЬ

Потом мы полдня писали объяснительные, и нас водили из кабинета в кабинет. Кончилось дело тем, что нам с Сашкой командир части, полковник Ничкасов, объявил по пять суток губы.

Ещё через десять минут наш ротный парикмахер и поэт, он же редактор ротной стенгазеты и «Боевого листка», он же личный стукач нашего замполита майора Юдина, он же кандидат в члены партии, по кличке Маруська (не подумайте чего, это от фамилии — Марушко) быстро, но аккуратно остриг нас наголо.

А дальше старшина сопроводил нас в баню, сам помылся с нами, и поведал по секрету, что если бы на этих ефрейторских рожах не было кровищи и синяков, то на губу пошли бы не мы, а они, «за воровство продуктов у подчинённых». А так… Эти уроды оказались командирами отделений, и мы, мерзавцы, формально подняли руку на «младший командный состав Советской Армии».

Ну и, кроме того, он предупредил, что пять суток — это формальность. Сутки там добавляют всем. Если сильно повезёт — выйдем через десять. А большинство губарей сидят по пятнадцать. Но в тот момент, в бане, нас с Сашкой больше всего поразили огромные сизо-розовые фронтовые шрамы на правом боку и на спине старшины.

День уже клонился к вечеру. Начались сборы и проводы на губу. Дело это, оказывается, требует некоторых формальностей. Старшина позвал нас в каптёрку, и уселся писать всякие сопроводиловки, одновременно давая ценные советы, да и вообще, болтая о том, о сём. Было видно, что мужик искренне нас жалеет.

Он реально был неплохой дядька. Больше года успел повоевать с немцами. Имел пару орденов и медали. Был заряжающим в Т-34, в 1-й Гвардейской танковой армии генерала Катукова.

Ранили уже в Германии, за месяц до Победы. На Новый год, будучи в лёгком подпитии, рассказал мне, что это ранение спасло ему жизнь. Иначе через месяц сгорел бы живьём в Берлине вместе со всей своей 1-й танковой армией, так же, как сгорела и соседняя, 2-я танковая армия, которых, играючи, как в тире, спалили на берлинских улицах фаустпатронами с верхних этажей пацаны из «Гитлерюгенда», и старики из «Фолькштурма».

К ночи он где-то сильно перебрал, жутко материл какого-то «суку-мясника-убийцу», и мы уложили его спать в каптёрке.

Кстати, в начале февраля, после нашей солдатской получки весом в 3 рубля 80 копеек, мы вчетвером скинулись по два рубля, и преподнесли ему на 48-летие бутылку болгарского коньяка «Плиска» за семь рублей, и большую шоколадку. И было за что — в середине января, на Старый Новый год, он прикрыл нас от грандиозного залёта, и, как следствие, от вполне вероятного дисбата. Тем не менее, он был страшно удивлён этой нашей «дачкой».

Правда, появившись в казарме только спустя три дня и распространяя вокруг себя невероятное амбрэ, он хрипло посетовал, что лучше бы мы добавили ещё пару рубле и одарили его вместо «этого г…а Плиски» тремя бутылками обычной водки, и чтоб при этом не тратили деньги на дурацкий шоколад, так как у него в сарае стоят две кадушки, с мочёными арбузами, и с мочёными яблоками. Мы тогда с ходу, на живом примере, уяснили для себя, что лучшее — это всегда враг хорошего.

Старшина в очередной раз вздохнул и закурил свой неизменный «Беломор». Не обошлось и без упоминания о капитане Дубине.

— Вы того, ребятки… Тише там, не базлайте шибко. И лучше с ним не затевайтесь — враз сроку добавит. А хотя он и так добавит… Он же такой… Нет у него ничего за душой святого, зашкерит кого хошь, любого, хоть даже и родного отца… И под козырных, смотрите, не косите там.

— Чё?

— Чё, чё… Лишка там не задвигайте… Умничали вы много, вот и доумничались.

— Ну, это… Залупаться зазря не буду, обещаю… Но совсем уже мазу за себя держать… это трудно, — ответил Сашка.

— Да ладно вам, старшина, что мы, в самом деле, власовцы какие, что ли? Или Пиночету роднёй доводимся? — мне становилось не по себе от этих разговоров.

— Ох, чую, нагребёте вы там беды, сынки… Освенцим раем покажется. Вы же его не знаете… А он немного того… Не в себе… Тронутый.

— Это как?

— Как, как… Увидите… узнаете…

Мы с Сашкой ожидали продолжения. И оно последовало.

3. МИР ЦВЕТА ХАКИ

Понизив голос, старшина поведал:

— Майор он бывший, танкист, разжалованный. Был зам. командира танковой учебки, там, за Затоном, где ремзавод, ну, вы знаете. Солдатик у него удавился. Повесился, значит. Году в 71-м. А перед тем письмо на родину переслал, через почту городскую. Все его художества описал. Все, как есть. И про окопы полного профиля на бетонных плитах за 30 минут, и про марш-броски в противогазах с набитыми кирпичами вещмешками, и про… да много чего ещё.

Хотели его уволить на гражданку, да особисты заступились, их кадр. Хотя это и до того все знали, доносы-то он на офицеров пачками строчил. Солдатик тоже оказался с изъяном. Не то баптист, не то сектант какой-то. Короче, не наш человек, верующий. Ну, всего-то звание сняли и на губу поставили, работать. Это дело как раз по его нутру. Там такой балбес-костолом и нужен. Ну, всё уяснили?

Мы молчали. Этот мир цвета хаки умел удивлять именно своей пестротой…

— Так что губа наша не для таких, как вы… Ни баньки, ни душа, ни газетки — в сортире подтереться. А главное — отощаете у него за пятнадцать суток, как бродячие псы…

— Да и у вас тут не пожируешь на керзе, — сказал я. — А о чём доносы-то можно пачками писать? Про что?

— А! — старшина махнул рукой. — В политотдел строчил. При чистоту рядов партии, и всё такое. Этот, мол, недооценивает и искажает, тот принижает и игнорирует, у этого нездоровые тенденции, а у того — чуждые. В общем, развинтился на всю резьбу, — старшина постучал пальцем по лбу, глубоко вздохнул и отвернулся.

— Да ладно вам, старшина, чего тут теперь… Всё мы понимаем. Не первые мы, и не последние. Это только по-ихнему называется перевоспитанием, а по уму если — полный беспредел. Тем козлам, что масло отныкали у салаг, так ничего, а нас вот сажают. Это как, по делу? По закону? По справедливости? Да на хрена нужны такие законы и такая справедливость!

Мы тогда уже прекрасно знали, что наш старшина почему-то не любит офицеров, и не особо стеснялись говорить при нём на эту тему. Старшина помолчал и ответил:

— Тут есть ещё деталь… Стройку около старого КПП видели? Дом строят для офицеров, хрущёвку панельную. Три года строят, три этажа построили. Осталось два этажа. Ну, и видимо, два года работы, соответственно.

Старшина улыбнулся.

— Приезжают строители пару раз в году. Начальство наше стелется перед ними. А тут… позавчера приехали, а сегодня вы им уже рожи расквасили, носы поломали. Хоть и за дело. Так кого тут посадишь? Вас, конечно. Чтоб стройбатовское начальство зла на наших не держало. Ну, уяснили?

Старшина достал свой «Беломор», опять закурил, угостил нас. Сашка выпустил струю дыма, и мечтательно произнёс:

— Вот выйду на волю будущей весной, старшина, и уеду на жительство в самую-самую далёкую деревню. В такую глушь, чтоб там даже ни сельсовета, ни мента участкового не было.

— Врёшь! — вырвалось у меня.

— Вру, — согласился Сашка.

— Ладно, сынки… Бог вам в помощь.

— Бога нет, старшина. А мы все, и вы в том числе — от обезьяны. От макаки то есть, — обрадовал я старшину.

— С чего ты взял такую глупость? — удивился он.

— Юдин сказал.

А-а-а… Ну, ему виднее, он же майор. Покоцанный, — добавил он еле слышно.

— А моя бабуля говорила, что любая власть — от Бога, — сказал я.

— Умная старушка. Жива? — спросил старшина.

— Конечно! Баба Нюра.

— Привет передавай. Наивная она у тебя, как девушка. Скажи ей, что любая власть от силы, а любая сила — от власти. Запомнишь?

— Запомню.

— Что, в самом деле верит в Бога?

— Да ну… Не знаю. Чего верить-то, если вместо того Бога, что на небе, Брежнев есть на земле? И Гречко ваш при нём состоит. Вроде как этот… архангел… или как там его… апостол… хренов.

Старшина расхохотался. Раздался стук в дверь. Вошёл салага-дневальный, и по всем правилам устава, приложив ладонь к виску, пролепетал с сильнейшим украинским акцентом, что «товарища прапорщика Мищенко вызывает товарищ замполит майор Юдин».

— Добре, сынку, — отпустил земляка старшина, подкурил погасшую беломорину и стал что-то торопливо писать в своих бумагах.

— Неустановленных два эн? — спросил он.

— Два, — машинально сказал я.

— Я так и думал, — с достоинством ответил старшина.

Минут через пять он засобирался, сказав на прощанье:

— Посидите тут спокойно. Никуда не дёргайтесь. Я скоро, — и вышел.

4. ДОСЬЕ НА МАЙОРА

— А ты как, сам в Бога веришь, реально? — спросил меня Сашка. Я удивлённо посмотрел на него.

— Нет, конечно.

— Жаль. Я тоже.

— А чего спрашиваешь тогда?

— Чего, чего… Не въезжаешь? Дубина, ребята рассказывали, это — Бес. И там, у этого Беса, он, — Сашка поднял глаза к потолку, — будет наш главный подельник. Больше нам надеяться там не на кого.

— Да ну… Несёшь всякую хрень… Мы для этих козлов даже и втроём, вместе с ним самим, — я ткнул пальцем в потолок, — всегда останемся выродками. Да и Богу, поди, не до нас?

— И выбирать-то нам не из чего… — с грустью поддакнул Сашка. — Вот же сучья система тут у них, … — ругнулся он по матери. Чем больше людям г… делаешь, тем выше взлетаешь. И с мозгами у них тоже что-то не то. У кого-то они в желудке, как у Шилова, Ларискиного майора, а у кого-то в члене, как у нашего Иванова.

— Зато Лариска у них одна на двоих, — уточнилл я.

Мы улыбнулись. Лариса была женой зам. по тылу майора Шилова и — любовницей нашего взводного, старлея Иванова.

— А у Юдина где мозги квартируют? — ехидничая, провокационно спросил я.

Мне всегда нравились Сашкины философские изыскания вкупе с его неподражаемой лексикой. А уж если речь заходила о ненавидимом им Юдине… Это всегда было что-то особенное!

— А ты спроси, они у него вообще есть, у этой с…ки? Вспомни, как он вчера Валерку нашего к той раскрашенной БАМовской поб……ушке приревновал. И это почти полтора месяца спустя! Чуть не обо…ся от ревности прямо в кабинете своём, старый дурак. А потом в отместку начал нас своей родной партией стращать и дрючить, рогомёт.

И ЦРУ ещё приплёл! Раз ты такой нервный, иди вон лучше в магазин, возьми пузырь, да напейся. Вот как мы, к примеру. Все приличные люди так делают. Деньги же у него должны быть, — тут у них, в армии, майоры нормальные бабки имеют. А он, вишь, вместо этого начал нам чернуху про свою партию раскидывать. А я из-за него и этой долбанной партии вчера чуть было насмерть не опух без курева.

Валерка тоже вчера головой повредился из-за этого членоплёта. Даже «Евгения Онегина», бедолага, начал читать в курилке по памяти, помнишь? Валерку я ему, козлу, никогда не простил бы, если бы вчера у чувака крыша реально улетела, с концами.

Остались бы мы тогда без классного басиста. Отелло ср…ый со своим партбилетом! Ален Делон недоделанный. Таскается тут, как дурогоном каким обкуренный. Или как привидение какое. И бормочет всегда чёрт-те что. Одно только на уме у дурака — империализм наступает (скоро, видимо, уже в окно к нему полезет…).

И при этом, обрати внимание, империализм у него всегда — международный. Своего-то у них здесь — нету, повывели давно, так теперь ему, козлу, вишь, международный подавай, импортный! По ночам уже, наверное, сны про него разглядывает. Или на небе выискивает в свой военно-полевой бинокль. Вот же долбо….!

— Да хорош ты уже, кочумай! Угомонись! — пытался я сквозь смех прервать этот нескончаемый, но абсолютно правдивый монолог. Да куда там!

— А чего хорош-то, чего? Был бы он хоть чуток поумнее — сел бы вон в нашей курилке, закурил бы культурно, и нас угостил бы своей «Орбитой» с фильтром. Да анекдот про Чапаева или про чукчей задвинул бы нам, своим боевым товарищам.

А хотя, по большому счёту… на хрен он тут нужен, глист сушёный, что с анекдотом, что без. Тут и своих придурков хватает — анекдотических.

Вон Маруська один чего стоит, рифмоплёт-мученик. Такой же мудак. Вырастет — точно Юдиным будет. Вторым номером пойдет.

А наш Юдин — сам по себе анекдот ходячий. На гражданке его не в каждый дурдом ещё и взяли бы. Это если по-честному и без этих их… погон военных. У него же для фуражки на плечах ж…а торчит, а он, дурак, до сих пор думает, что это у него голова такая умная. Лично я от него морально блюю! Носит же земля такую нечисть! Бармалей, б…ь, партийный. Враг народа хуже Тухачевского!

Чтоб он, змей, всю жизнь по три раза на дню жрал керзуху со шрапнелью из нашей столовки! И чтоб киселём тамошним давился, б……ина, за здоровье своей родной партии. И без всякого пива при этом! Чтоб он и вкус его забыл до того самого коммунизма, когда пиво и курево бесплатными сделаются! Но лучше всего, это чтоб у него, козла, назавтра к утру четыре х… на лбу выросло вместо рогов! Вот ей-богу, честное комсомольское, — я бы ему тогда на радостях сам спел его любимую песенку: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем, и снова нальём!».

И хотя от хохота после Сашкиного монолога говорить я почти не мог, всё же удалось подсказать ему и другой вариант:

— Спой ему… лучше про… пионерский отряд…

— «Взвейтесь кострами, синие ночи»? — деловито и профессионально уточнил он.

— Не, другую… про его… счастливое пионерское детство… — и, набрав воздуха, я пропел: «Что за праздник у ребят? Ликует пионерия! Это к нам пришёл в отряд Лаврентий Палыч Берия!».

Сашка открыл рот, плюхнулся на табуретку, успел только сказать: «Супер! Не забудь слова!» — и заржал, как конь.

Так мы и хохотали с ним на пару. Но смех наш почти сразу был прерван появлением в каптёрке старшины и Сашкиного «любимца», майора Юдина.

5. БЕЗРОДНЫЕ ХУНВЭЙБИНЫ ИЗ ЦРУ

Мы поднялись и с трудом восстанавливали дыхание. Юдин с удивлением рассматривал нас, будто видел первый раз в жизни.

— Так, ну что, доигрались, гуси-лебеди? Доигра-ались. Вчерашняя наша беседа на пользу вам не пошла. Постригли наконец-то вас, космополитов. Посмейтесь напоследок, пока плакать не пришлось. Будет теперь у вас время подумать на досуге о том, о сём, о жизни, о службе, о Родине, о присяге, об уставе. И перестать, наконец, постепенно превращаться в пособников империализма… международного.

В этом месте я глянул на Сашку, и мы оба опять не сдержали улыбки.

— Смешно? Ну-ну. Довеселились уже. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдёт. Вот и вы заработали себе приключение, поздравляю. Может, и вернётесь от капитана Дубины поумневшими. А может, и нет. Многие возвращаются оттуда ещё большими идиотами. Это кому как пойдёт. Но вам это не грозит. Вам падать дальше уже некуда.

— Так точно, товарищ майор, некуда. При самом худшем раскладе я наконец-то превращусь из идеалиста в циника. Легче будет служить, да и жить потом тоже, уже в светлом будущем, — я откровенно хохмил.

— Смотри ты! Умники… Песняры, … вашу мать! Или как вас там называют? Лабухами?

— «Алые погоны», — подсказал я, но Юдин не обратил на это никакого внимания.

— Ну, этот ладно, — Юдин махнул рукой на Сашку, — на барабанах стучать ума не надо, чего с него взять? Но ты-то, ты-то, — он посмотрел на меня, — на этом… на электрооргане играешь. А это уже почти пианист, как и… э-э-э… Ван Клиберн. А на поверку оказался бандит бандитом, ефрейтору вон нос сломал… А случись что? Тревога, например? А то и посерьёзней что-нибудь? И что получается? А получается умышленный подрыв обороноспособности первого в мире государства рабочих и крестьян перед лицом международного империализма, — так, нет?

Сашка стоял белый, как смерть, и, тяжело дыша, с ненавистью смотрел на майора. Большей дури ляпнуть про барабаны и нанести большего оскорбления классному барабанщику — было нельзя.

Барабаны — основа, фундамент, мотор, сердце, душа любой группы. Это — общеизвестная аксиома, как и то, что дважды два — четыре. А Сашка был не просто классный, он был суперский барабанщик, штучный.

— Там это, сложилась острая ситуация с отъёмом полагающихся по закладке продуктов, согласно… — начал было старшина, но Юдин прервал его:

— Помолчите, старшина. Для них это был лишь повод для драки. Что и следовало ожидать. Они уже давно морально разложились в своём низкопоклонстве. Вчера, например, весь вечер… представляете, весь вечер горланили в Доме Офицеров американские песни.

— Маруська капнул, — машинально пробормотал я.

— Капнул… Не капнул, а сообщил куда следует по инстации. Как и положено каждому советскому человеку, а тем более — кандидату в члены нашей партии, — солидно заявил Юдин.

— Так это же репетиция! Не концерт, не танцы. Ну, для повышения, так сказать… И не весь вечер, а всего две песни. Ну, или три, — возразил я. — Клэптона «Саншайн оф ё лав», и Фогерти «Хэв ю эва си зэ рэйн». А, ну и Блэкмора «Смок он зэ уота». Классика же.

Молча-ать!!! — заорал Юдин. — Говорить только по-русски! Приказываю! Здесь вам не ЦРУ! Волюнтаристы!

— Есть!

— Зачем вам это было надо? Вам что, мало наших советских песен? Вас не устраивает наш язык, русский? Язык Шолохова, Горького, Фадеева, э-э-э… Твардовского, Константина Симонова? А? Хотя, как мне рассказали, вы вчера и по-русски пели — «В лесу родилась ёлочка» на мотив «Вставай, страна огромная».

Комсомольцы, защитники Родины, …. вашу, засранцев, мать!

Я молчал. Это была встреча разных цивилизаций, по типу встречи на Эльбе. Да и старшина, незаметно зайдя за спину Юдина, приложил палец к губам, мол, не обостряй, не нарывайся, помалкивай.

И я помалкивал. А Сашка всё ещё находился в прострации…

— А между тем, в американских застенках томится наш товарищ, мужественная негритянская коммунистка Анджела Дэвис, во Вьетнаме американские империалисты пытают и убивают южновьетнамских патриотов, сжигают напалмом мирные города и сёла братского вьетнамского народа, распыляют над джунглями и рисовыми полями сильнейший отравляющий дефолиант «Эйджент Орандж».

Наконец, на их руках кровь героического партизана, беззаветного борца с международным империализмом товарища Эрнесто Че Гевары.

А Патрис Лумумба? А Мартин Лютер Кинг? А Сальвадор Альенде?

— Так они же не коммунисты вроде? — не выдержал я.

— Вот именно! Это их и погубило! Развели, понимаешь, демократию, сю-сю-сю да сю-сю-сю… Сами виноваты. Танки надо было выводить! На танки классового врага наматывать! Как завещал великий Ленин! И нечего разводить цырлих-манирлих с империалистами. Демократию им подавай… Вот и доигрались.

Они-то вон с нами не церемонятся, все тюрьмы там забиты борцами за рабочее дело, за счастье простых людей. Империализм порождает фашизм, а вы… вы… на их языке… в советском Доме офицеров! Да что говорить! Откуда только такие берутся? Космополиты… э-э-э, безродные. Хунвэйбины… вашу мать! Эх, нет сейчас на таких должной управы… нет, к сожалению…

Юдин говорил искренне, убедительно и проникновенно, как всегда. Подобные «вливания» происходили пару раз в неделю, и к ним все привыкли.

— Зато через год, на будущее лето, готовится совместный полёт в космос с американцами, «Союз-Аполлон», — напомнил я.

Юдин снисходительно улыбнулся:

— Изучаем технику врага, неужели непонятно? Так же, как при товарище Сталине изучили и атомную бомбу, и крепость летающуюБ-29, и многое другое.

Ну и опять же, большая политика — усыпляем бдительность противника. Ясно?

Так, ладно. Некогда мне тут с вами. Надоели за последние двое суток ваши физиономии. Слушайте и запоминайте, что вам умные люди скажут.

Наш старшина вздохнул, отвернулся и стал перекладывать на полке с места на место куски мыла. Я тоже демонстративно вздохнул. Юдин же встал в паре метров от нас, прокашлялся, и включил свой «бубен шамана», как выразился когда-то наш басист Валера.

6. БУБЕН ШАМАНА

— Наша советская Родина в нынешнем, четвёртом, определяющем году девятой пятилетки превратилась не просто в страну победившего развитого социализма. Мы сейчас — самое крепкое, самое важное, самое необходимое и надёжное звено для обеспечения неотвратимой победы трудящихся всего мира над жестокой и бесчеловечной эксплуататорской системой капиталистического общества. Многими десятилетиями, и даже столетиями, бесправные и нещадно угнетаемые своими хозяевами рабочие и крестьяне за рубежом — именно сейчас вполне созрели для развёртывания новой, очередной, мощной волны классовых боёв в странах капитала, чтобы сокрушить, чтобы скинуть, наконец, ярмо международного империализма.

Юдин прервался, посмотрел нам в лица, и горестно покачал головой, показывая свое огорчение. Помолчав немного, продолжил шаманить:

— А вы, комсомольцы, боевой резерв нашей партии, тащите смердящую буржуазную гниль в наш крепкий и здоровый социалистический организм. И при этом прикидываетесь невинными овечками. Это же надо, — с особым цинизмом изувечить двух командиров нашей Советской Армии! Хоть и младших…

Кстати, таких же мудозвонов, как и вы. Да… И это — советские воины, наследники славных боевых традиций Советской Армии-освободительницы, сокрушившей немецкий фашизм, как составную часть международного империализма. Освободившей от него страны Европы! А поступили вы сегодня в столовой, как гитлеровские изверги и садисты. Разве так могут поступать советские люди, … вашу мать? Не стыдно? Молчите… Хотя, что такое для вас стыд?! Вы и слова-то такого не знаете…

Это было уже слишком. Меня прорвало:

— А отнимать у подчинённых продукты питания не стыдно? Это как, — по-нашему, по-советски, по-коммунистически? Что они, салаги, вообще подумают об армии? И что они напишут домой, родителям, друзьям, девчонкам? Что командиры в Советской Армии у них еду отнимают? Это как, нормально? Так положено в армии? Нас вот к Дубине везут, а они, эти два урода, не считаются у вас извергами и садистами? Они тут просто младшие командиры, и всё? Ничего, пускай. Зато получили сегодня, козлы, и то хорошо. Жаль только, что мало. И пусть молодые с самого начала видят, что на всякое говно даже в армии должна быть управа, иначе здесь тоже будет бардак, как на гражданке, — к концу своего спича я уже разошёлся всерьёз.

— Верно он говорит, майор. За такие вещи надо моментом головы откручивать, иначе это будет не армия, а шайка уголовная. Вооружённая банда. Нахлебаемся потом с ними горя горького. И первыми они же нас с вами к стенке и прислонят, — неожиданно, но уверенно подал голос старшина.

Юдин явно опешил, огляделся и даже сделал пару шагов назад.

— Так… ну-ну, спокойно, старшина. С ними тоже будет проведена работа. А вы, — это уже обращаясь к нам, — должны были сообщить о беспорядках старшим по команде, или по званию, а не устраивать это зверское избиение. Да ещё публично, при свидетелях… В общем, вина ваша велика и безмерна, но Родина в лице командования нашей части даёт вам шанс искупить своё преступление честным трудом.

Помните, что наказание есть очищение. И может быть, вам удастся, наконец-то, стать полноправными членами нашего советского общества, борющегося с международным империализмом и строящего, как известно, светлое будущее — коммунизм. И помочь вам в этом очищении должна ваша же комсомольская совесть. Если она у вас, у засранцев, есть… В чём я лично о-очень сильно сомневаюсь… Что скажешь, Ерохин?

— Ну… так это… как его… очистимся, может… и строить его будем… этот… коммунизм… — с усилием выжал из себя Сашка. — Куда ж тут деваться… — добавил он со вздохом через пару секунд.

— Строить будем… — майор покачал головой. — Ни хрена-то вы не поняли… Пьяницы вы и лентяи. Да ещё с этаким… не нашим душком. В общем, какой грех не возьми — всякий ваш. А ведь даже у нашего социалистического гуманизма есть свой предел. И что же мне прикажете делать с вами? — тут Юдин посмотрел на меня. А мне вдруг резко надоело слушать дальше всю эту похабень:

— Расстрелять к такой-то матери, и делу конец, — громко отчеканил я. — Как гитлеровских извергов и садистов.

— Если бы… Нельзя… Закон не велит… — вполне серьёзно и даже грустно вздохнул он. — Войны же нет. И Родине вы пока ещё не изменили. По крайней мере — формально. Так что всё у вас ещё впереди, готовьтесь.

Неожиданно Юдин глянул на часы:

— О, заговорился. Обещал жене придти пораньше, — и пошёл к выходу. В дверях повернулся и добавил:

— Если хотите дожить до коммунизма — рекомендую не проявлять на гауптвахте ваши несвойственные советскому человеку звериные инстинкты.

Мы с Сашкой пожали плечами. Юдин продолжил:

— И запомните главное — дело чести, доблести и геройства каждого советского человека, а уж тем более временно изолированного военнослужащего — дотащить вверенный ему груз до предназначенного этому грузу места. А по возвращении оба будете у меня штудировать историю партии и заветы великого Ленина.

Эт-то ещё зачем? — искренне удивился я.

— Затем. Партия — наш рулевой. Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи. Партия — организатор и вдохновитель всех наших побед. Партия — руководящая и направляющая сила нашего советского общества. Партия — передовой отряд строителей коммунизма. Именно партия ведёт нас от победы к победе, понятно? Вспомните слова нашего советского гимна — «Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт». Историю партии нужно изучать внимательно. Знать её, как «Отче наш», обязан каждый советский человек. Может, тогда даже и вы ещё людьми станете. Честь имею, — Юдин козырнул и вышел.

7. ПАПА ИЗ КАПТЁРКИ

— Какой деликатный! Честь он имеет! И даже «Отче наш» приплёл, зануда. Хоть бы зубы у него заболели, может, тогда меньше бы пел про свою партию с её историей, троглодит, — раздраженно сказал Сашка.

А из коридора доносилось, постепенно затихая, легендарное: «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём».

— Твою мать! — вырвалось у меня, — вот влипли, так влипли. Теперь точно зас…ет нам мозги окончательно, хоть с губы назад не возвращайся.

— Типун тебе на язык, дурень, — подал голос старшина.

— А чего типун, старшина? Как к падали относятся. Сажают вон ни за что. Кормят отравой, керзой поганой. Это что, и есть заветы Ленина? Сначала посадят, а потом Юдин нас же и заставит искать концы от всей этой хреновины в истории партии? А оно мне надо? Пошёл он в ж… вместе с ней. От животного только членораздельной речью и отличается…

— Молчать, … вашу в бога душу мать! Захлопнули хлеборезки, зелень пузатая! — психанул старшина. — Ишь, развязали языки!

Мы не обиделись. Для солдат, прослуживших чуть больше года, мы действительно чересчур разговорились.

— Барахло сдавайте!

— Какое ещё барахло, старшина?!

— Вываливайте из карманов письма, фотографии, ручки, часы, значки, курево, спички, деньги. Оставьте только военные билеты.

— А что, на губе уже коммунизм построили? — спросил я.

— Кто его строить будет? Вы, что ли? Тоже мне, строители коммунизма! — фыркнул старшина. — Пьёте вон только, как алкаши.

— Это как?

— Как, как… Сами знаете, как… Без стакана. И без закуски.

Я попытался пошутить:

— А вот Юдин сказал бы по-другому: «Во Вьетнаме рекой льётся кровь, а у вас в казарме рекой течёт бормотуха. Международные империалисты, убившие товарища Анджелу Че Лумумбу…»

— А зато как классно, старшина! — перебил меня Сашка. — Фугас «Агдама» на спор из горла за 20 секунд, а «бомбу» — за 23.

(«Фугасом», а также «Огнетушителем» называлась тара в 0,7 литра, а «Бомбой», и «Фаустпатроном» — в 0,8.)

— Тьфу, — беззлобно выругался старшина. — Тебе бы только добро переводить. Ни радости, ни удовольствия. И не поговорить.

— Вернёмся когда, поговорите с нами? — спросил я.

— Загнул! Ещё чего! — отозвался он.

— А после дембеля? — не отставал я.

— Сколько угодно. Святое дело, — прозвучало в ответ.

— Вот же с..! Хуже г…а, а мнит себя человеком, — всё бубнил и бубнил себе под нос Сашка.

— Это ты про кого, боец? — повернулся к нему старшина.

— Да про Юдина, про кого же ещё?!

А-а-а… Кто про что… Ты того… завязывай это дело, угомонись. Язычок прикуси. Нагребёшь с ним у Дубины беды для своей мамки на пару похоронок.

— Утешили. Прямо, как отец родной. Спасибо, папа, — поклонился Сашка.

— На здоровье, сынок. Какие могут быть счёты в семье? — улыбнулся в ответ старшина.

— А почему две похоронки? — спросил я.

— Одна от командования, вторая от политотдела. Считается, что родственникам приятно двойное внимание. Понятно?

— Хороший вы дядька, старшина. Вам бы Брежневым работать. Или хотя бы маршалом Гречко, на худой конец, — искренне ответил я.

Старшина вдруг хлопнул ладонью по столу, встал и официальным, служебным голосом заявил:

— Хорош …еть. Барахло всё выложили?

— Всё, — ответил я.

— Пошли, заведу в столовую. Поедите напоследок от пуза. Нормального чего-нибудь, с кухни. Баланда на губе — вода. И даже ещё жиже. А то и наоборот — одна бодяга без воды.

— Ни хрена себе! Так там что, советской власти совсем нет? — удивился Сашка.

— А! Как пожрать, так вам советскую власть подавай? — засмеялся старшина.

— Наоборот, чувак. Именно там она и сохранилась, как в музее, — ответил я Сашке.

— Ох, я им, б…м, и наработаю там на пустой курсак! — хлопнув себя по животу, пообещал он.

— Да ладно, кочумай. Сидят же люди. И не помер ещё никто. И мы, может, проскочим.

— Вот же балаболки! Вы оба своей смертью точно не умрёте, — постановил старшина, и мы вышли в коридор.

8. ЛЕЗГИНКА НА ТРОИХ

Казарма оказалась почти безлюдной. Со спинки койки в углу, у окна, торчали подошвы огромных сапожищ. Там возлежал стокилограммовый Ваха, наш друг, водитель, и лениво жевал палочку чурчхелы. Рядом, на тумбочке, желтела горка мандариновых корок. Видимо, получил очередную посылку с Родины, из Грузии.

Кличка у него была «Щигец». Возникла она от искаженного для русскоязычного удобства грузинского словечка «Шевэци», обозначающего желание Вахи вступить с вами в очень близкие отношения. Ваха употреблял его каждые пять минут, по делу и без дела.

Сашка, заметив корки, хищно повёл носом, радостно заулыбался и подмигнул мне. Мы оба знали, что мандарины в этих посылках, как правило, всегда заряжены чачей.

— О! Авалиани, пошли, поужинаешь с нами и отвезешь ребят… ну, сам знаешь, куда, — сказал старшина.

Э-э! Шэвэци шени Дубина, магиз цамлат пирши шэфтесли! — это Ваха пожелал ненавистному всем Дубине всяческих проблем со здоровьем (и, соответственно, с лечением тоже!) на языке своего знаменитого тёзки Вахтанга Кикабидзе.

Нехотя опустив ноги на пол, он открыл тумбочку. Старшина, не оборачиваясь, шёл к выходу. Ваха быстро набил оба кармана хэбэшных галифе мандаринами. Сашка сглотнул слюну. Внезапно раздалось:

— Авалиани, я всё вижу! — при этом старшина даже не повернул головы. За тридцать лет службы он видел нас, двадцатилетних, насквозь даже затылком.

Э-э! Йэсли видыш, зачэм гаварыш, да? — вполне резонно отреагировал Ваха. Сашка плотоядно потёр руки и толкнул меня локтем. Ваха обнял нас за плечи, и мы пошли догонять старшину.

В предвкушении банкета Сашка не совладал со своими эмоциями и громко затянул любимую песню всех наших грузинов-водителей. И товарища Сталина, кстати, тоже.

— Сакварлис саплавс вэдзебди…

Мне пришлось присоединиться:

— Вер внахе дакаргулико…

Ваха мгновенно развернулся, ухитрился встать на носки своих гигантских сапог, раскинул руки в лезгинке, и последние две строчки мы заканчивали уже на три голоса:

— Гуламосквни-и-и-ли втироди,
Сада хар чемо Сулико…

Старшина остановился и молча смотрел на нас, улыбаясь какой-то незнакомой прежде улыбкой. Когда мы втроём, всё ещё изображая лезгинку, протанцевали мимо него к выходу, мне показалось, что он что-то шепнул вслед. Вышли на улицу.

— А где все наши, старшина? — отдышавшись, спросил Сашка. — Борька с Валеркой, Иванов, Лукьянов? (Капитан Лукьянов был нашим ротным).

— Лукьянов сразу из кабинета полковника, где вас казнили, в свой гараж вертанул, третий день пытается свои новые «Жигули» завести. А ваших обоих раздолбаев я срочно в наряд запихнул от греха подальше, посыльными в штаб дивизии.

— Зачем?! Как каких-то салаг?! — удивились мы.

— Затем! Бегали тут, казарму баламутили, народ разлагали. Всё за вас горло драли. Могли тоже огрести на свои ж…ы приключений. Юдин на них уже глаз положил.

— А Иванов? — его отсутствие меня особенно удивляло.

— Ты же тут самым умным считаешься. Угадай с трёх раз, — засмеялся старшина.

— Так… попробую… Раз посыльные в штабе дивизии наши, значит, и дежурный тоже от нас. А дежурные там — начиная от майора, и выше. Значит… что, Шилов пошёл дежурным? А Иванов уже с его Ларисой того, кувыр… упражняется?

— Да… тебе в телевизор надо. В это… в «Следствие ведут знатоки». Ну чисто Штирлиц, — вполне серьёзно сказал старшина.

— Всё равно мог бы и проводить, конь педальный. Первый раз ведь садимся, — обиделся я.

Э-э! Шэвэци шени Иваноф. Зарэжэт йиво Щилоф. Я бы — зарэзал! — подал голос Ваха.

— Не надо пока, Щигец. Подожди хоть до дембеля, — попросил Сашка.

— Как хочыш, — согласился Ваха.

— Зарэжу, зарэжу… Всё бы вам резать… Тоже мне, этот… Гамлет, — проворчал старшина.

Я с уважением посмотрел на него. Гамлета знает! Хоть и не в тему.

9. МАНДАРИНОВЫЕ ПОМИНКИ

Подошли к столовой. Мимо проходил худенький, совсем юный лейтенантик. Дёрнул его чёрт показать свою значимость и сделать Вахе замечание:

— Застегнитесь, рядовой. И поправьте головной убор. Вы не в парке на прогулке, а при исполнении воинского долга.

Ваха мгновенно застегнул верхнюю пуговицу кителя, сдвинул пилотку с затылка на лоб, расправил плечи, приложил ладонь к виску и гаркнул во всё горло:

— Шэвэци, таварыш лэйтинант! Спасыба!

Лейтенант удовлетворённо кивнул и, заложив руки за спину, солидно, не торопясь зашагал дальше. А Ваха не унимался:

— Мопсма ме шентвис, таварыш лэйтинант! Служу Савэцкаму Саюзу!

Лейтенант, не останавливаясь, повернул голову, покровительственно улыбнулся, козырнул и продолжил движение. У отвернувшегося старшины от смеха тряслись плечи. Да и мы с Сашкой уже через несколько месяцев общения с Вахой вполне прилично «тянули» в ходовых грузинских выражениях. (В данном случае лейтенанту было обещано использовать его в случае нужды вместо унитаза).

— Доиграешься когда-нибудь, Вахтанг, — сказал старшина.

Э-э! Я па-рускаму сказал харашо, да? А мой язык — маё дэло. Ныкаму нэ касаеца, хо?

— Хо, Щигец, хо, — согласился Сашка. — Всё правильно. Пусть не лезет, задохлик. Пошли быстрей. Чкара, чкара, — добавил он по-грузински. Мандарины в карманах Вахи жгли его истерзанную замполитом душу.

Слово своё старшина сдержал. В маленькой комнатке за кухней нам подали действительно царский ужин на четверых. Я и не предполагал, что в нашей столовой в принципе могут быть такие продукты.

Мандарины быстро таяли. Ваха вышел покурить, и вернулся снова с набитыми карманами. Стоит ли вспоминать дальше? Впрочем, стоит.

Помню, как старшина, приобняв Ваху за плечи, рассказывал ему, и нам с Сашкой тоже, про сгоревший в Берлине свой бывший экипаж, в котором было двое грузин, командир, младший лейтенант и механик, младший сержант, тоже Вахтанг. И было всем в экипаже по 19–20 лет. Никогда, ни до, ни после, мне не доводилось видеть нашего Ваху таким серьёзным. Молча употребили по мандаринке…

А потом втроём — старшина и мы с Сашкой медленно, «со слезой», пели его самую любимую песню:

Не осуждай меня, Прасковья,
Что я к тебе пришёл такой,
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.

Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
А на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.

В тот вечер эта известная и официальная советская песня вдруг продрала меня до дрожи в коленках. И причём — на всю жизнь.

А затем мы всё-таки поехали на Вахином «козлике» на губу. Вскоре «козлик» стал вытанцовывать на дороге что-то типа лезгинки. Старшина чертыхнулся раз, другой, третий, потом вытащил Ваху из-за руля и сам занял его место. Машина пошла чуть ровнее, примерно в стиле танго. Ваха буркнул «Шэвэци» и благополучно уснул.

А слева от меня дремал Сашка, улыбаясь во сне. Он был где-то далеко, и ему было хорошо. Но губы его постоянно шевелились. Наверное, материл кого-то во сне. Хотя, почему «кого-то»? Юдина, кого же ещё!

— Живой ты там? — спросил вдруг старшина.

— Живой, — ответил я.

— Всё будет хорошо. Вернётесь, поговорим ещё. Лучок поспеет зелёный, редиска. Молока вам возьму у соседки, корову она держит. Может, и творожку…

Помолчав немного, добавил:

— Песню мою споём…

Именно в этот момент я резко, как ожог, ощутил пропасть, отделяющую этого простого, не слишком грамотного мужика, носящему на себе с 19-ти лет страшные шрамы войны, от всей нашей «золотопогонной» братии — командира, полковника, уделившего нам с Сашкой не более 30 секунд, замполита — клинического идиота, ротного с его новыми «Жигулями», взводного с его очередной любовницей…

И как сравнение — творожок, редиска… И слово доброе… И его песня, простая и обалденная… Неожиданно для себя я сказал:

— Спасибо вам за всё, дядя Саш.

— Ну, ну, держи хвост морковкой. Главное — войны же нет…

10. ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ СПУСТЯ

Недосып на голых засаленных нарах, утреннее неприятие организмом непонятной несолёной жижи, именуемой «завтрак», нервное напряжение от резкой перемены в привилегированной жизни гарнизонного «рок-звездуна», сделали своё дело. Да и рёбра побаливали после вчерашнего «крещения» двумя мордоворотами во время приёмки на губу, и личного досмотра голышом. Я стал потихоньку отключаться на жарком, палящем солнце. В этот момент прозвучало:

— Первая шеренга! Два шага вперёд! Нале… во! На посадку, в колонну по одному, бегом… марш!

Мы, губари, дружно застучали подошвами сапог по асфальту загона к стоящему метрах в тридцати «Уралу». Я стоял третьим в строю, по росту, и, пробегая мимо, скосил глаза на легендарного капитана Дубину, стоящего чуть в стороне в окружении небольшой свиты и постукивающему стэком по начищенным до зеркального блеска сапогам.

Невысокий, худой, смуглый. Лет около сорока. Внешне ничего особенного. Заморыш. Только широко расставленные ноги, чересчур задранная вверх, по-гестаповски, тулья низко надвинутой на лоб фуражки, большие чёрные очки и дурацкий стэк выдавали в нём того садиста-шизофреника, о котором в гарнизоне ходили легенды.

— Бегом, твари! Бегом, я сказал! Приморю! Раз-два! Раз-два! — надрывался стоящий у откидного борта грузовика молодой, упитанный старшина-сверхсрочник. — Живей, волки! Хотите жить, или хотите сдохнуть здесь у меня? Порву на портянки! Вас уже нет, гов…ы! Быстрей, быстрей! Раз-два! Раз-два! Отстающих не возьму! Шевелите ж…, гниды! Двоих последних опущу в карцер! В браслетах!

Тем не менее, крытый брезентом кузов «Урала» без проблем вместил нас, 30 обитателей военного учреждения, именуемого «Гарнизонная гауптвахта», и отправляемых этим самым «Уралом» вкалывать на некий объект «Полигон».

Последними в кузов взгромоздились двое серьёзных конвоиров, присевших у заднего борта с обнажёнными «калашами» в руках. Третий конвоир, старший, сел в кабину к водителю.

Мощный грузовик заурчал и, переваливаясь с боку набок, покатил неизвестно куда, чтобы там, на этом «Полигоне», предоставить нам возможность «искупить тяжким трудом свою безмерную вину перед Родиной», как выразился вчера наш замполит, майор Юдин, «по-отечески благословляя» нас с Сашкой перед отправкой на перевоспитание в знаменитые казематы капитана Дубины…

Май 2015 г.