Домой Валерий Ступаченко Двойной «первомайский» компот

Двойной «первомайский» компот

«Броня крепка, и танки наши быстры!»
(Из песни советских времен)

Десять месяцев назад я брал интервью у моего приятеля, музыканта Павла. Большая часть этой беседы была опубликована в «Бобруйском курьере» в июле прошлого года. Предлагаю читателям фрагмент, не вошедший в ту публикацию и имеющий прямое отношение к бывшему советскому празднику, 1 мая.

Голос Павла из диктофона, в его манере и с его неповторимой лексикой рассказывает о своих армейских буднях.

«За день до «великого» праздника, 30 апреля, вечером, повезли нас на шефское мероприятие — отыграть танцы в подшефной школе, в тамошнем спортзале. Закончилось эта затея, как мы в глубине души и ожидали, выпивкой. Старшеклассники притащили самогонки, сала (жареного), ну и понеслась душа в рай, без отрыва от производства.

На обратном пути, в автобусе, от тряски по просёлочной дороге вестибулярный аппарат сдал окончательно. Смутно помню лавочки в курилке под навесом, в полусотне метров от входа в казарму, куда уже в полной темноте нас отнесли отлежаться.

Наш водитель, грузин Ваха, решивший сразу после дембеля поступить в любой московский институт, желательно — в медицинский, притащил мандаринов из полученной им вчера, к празднику, посылки с Родины. Но мадарины оказались «заряженными», т.е. нашпигованными через шприц чачей, и ситуацию только усугубили.

Наконец, офицеры из казармы разошлись по домам, остался только ротный старшина, пожилой прапорщик, хороший пьющий дядька. Нас занесли в спальный отсек и положили на кровати. Я успел увидеть, что многие койки уже были заняты спящим народом. Умный и опытный старшина решил не искать новых приключений и всячески старался поскорее закончить этот вечер.

Но устав есть устав, нужен ритуал вечерней поверки. Рота была небольшая, человек 70, по десятку бойцов всех специальностей, имеющих отношение к связи. Сквозь полуприкрытые глаза я заметил, что на поверку выстроилось народа в два раза меньше.

Старшина начал скороговоркой читать фамилии. После каждой звучало — «Я»! Примерно посередине процедуры с чьей-то койки послышались вызывающе громкие звуки экстракции напитка и закуски из желудка назад, на волю.

Старшина запнулся, на пару секунд оторвался от списка… Стоящие начали громко покашливать. Старшина понимающе улыбнулся, удовлетворённо кивнул, и поверка пошла дальше. Через минуту она благополучно завершилась. Разумеется, на все 70 названных фамилий прозвучало — «Я»!
Боевое братство — в действии!..

Хотя… боевым оно, к счастью, ещё не было. До ближайших боевых приключений на свою задницу, — афганских, — оставалось ещё четыре года и восемь месяцев… Наконец, свет в отсеке погас. Мы отлетели…

Утром побудки не было. По случаю великого праздника разрешено было вставать, кто как пожелает. Завтрак в столовой начинался в восемь. Мы проспали всё, что можно, и даже завтрак. Будить нас не решился никто, ведь мы были «дедушки», дембеля. Служить оставалось дней десять, максимум — две недели.

Растолкал нас комсорг части, старлей Иванов. Это был единственный офицер, с которым мы были на «Ты» и по фамилии. (Конечно, когда не было рядом чужих ушей). Мы взаимно улучшали и упрощали жизнь друг другу: мы ему службу — и карьеру, он нам — быт и питание. (Ну, и выпивку он нам также разрешал, и девушек, самоволки). Был он всего на три года старше нас, при этом был безнадёжно глуп.

Начал он издалека:

— Вы вчера немного того… перебрали как бы…

— Иванов, дай поспать!

— Так уже десятый час!

— Ну и хрен с ним!

— Так в 11 играем! В Доме офицеров! Вы что, забыли?

— Какое играем… помираем лежим…

-Да вы что! Сам зам. командующего приехал, генерал Коротких! И с ним куча народа, из округа!

— Ну и х… с ними!

— Да вы что, с ума сошли? Я же из-за вас под суд пойду!

— Да не кисни, не расстреляют!

— Да это же Первое Мая! Ваши ровесники, в капиталистических странах, в этот день, вот сейчас, в эту минуту, идут под полицейские дубинки, под водомёты, под резиновые пули в борьбе за свои права, а вы тут, в нашей стране, ведёте себя, как самые последние… эти… деклассированные элементы! Вы же солдаты, комсомольцы, боевой резерв нашей партии! А напились вчера, как… я не знаю… как свиньи!

— Иванов, иди в ж…!

— Вот как? А я-то, дурак, хотел уже идти к командиру части, чтобы он вам предложил остаться на сверхсрочную. Были бы у нас прапорщиками. Лет через пять квартиры получите…

— Б…, дебил!!! Пошли вы все на …. с вашей б….й советской армией!!!

— Да я на вас рапорт напишу!

— Ага. Два рапорта! Второй про Лариску! Отрапортуй там, как ты в её лице имеешь твою же родную партию!

Лариса была его любовницей, в миру — жена немолодого майора, зам. по тылу. Сколько раз мы их прикрывали! Об этом знал весь гарнизон, кроме самого майора. А он любил чеснок. О его приближении было слышно по запаху метров за 50, поэтому с ним близко никто никогда и не общался. Всё бы ничего, но, кроме того, он был ещё и секретарь партийной организации. А это уже означало, что Иванов ходит по лезвию ножа.

— Вы что, шантажировать меня решили? За всё то хорошее, что я для вас делаю??

— Не ори, Иванов, голова болит. Отстань.

Пауза.

— А вот сегодня в столовой праздничный завтрак! Двойное масло и яйцо варёное! Пошли в столовую, я распоряжусь, вам дадут по два яйца! И сахару ещё возьмёте по нескольку кусков. Ну и с маслом что-нибудь придумаем.

— А пива там не будет?

— Пива? В солдатской столовой? Вы что, с ума сошли?

— А где в уставе хоть одной строчкой прописано, что военнослужащему запрещается немного выпить? Нет такого в уставе, нет!

— Хорошо. Отыграете, куплю я вам пива. По бутылке. В нашем магазине.

-Здоровья нет играть. Вон, головы не поднять…

— Ну… Может, водички холодной принести? Из туалета…

— Пива. А ещё лучше — сто грамм. И с пивом.

— Да что ж это такое тут творится? Где командир роты?

— Думаешь, он на суде за тебя мазу потянет??
— Ну, вы и паразиты!..

Пауза.

— Да, ребята! Радость-то какая! Вы ж вчера были на… это… на мероприятии и не смотрели программу «Время». И не знаете ничего ещё, наверное?

— Б…, что там случилось? Убили кого? Война? Переворот? Брежнев помер? Говори давай, не выделывайся!

— Да нет, что вы! Победа! Победа!!!

— Где, какая?

— Южно-вьетнамские патриоты штурмом взяли столицу, Сайгон!! Победа! Марионетки сдаются в плен целыми подразделениями! Американцы бегут на вертолётах с крыши своего посольства! Всё, ребята! Война во Вьетнаме кончилась! Мы победили! Вставайте же, говорю, вставайте!

Его лицо простого деревенского парня выражало искреннее, неподдельное счастье, радость и восторг. Он не играл, он был абсолютно естественен. Ещё секунда и он пустился бы в пляс. И я бы этому не удивился. Живёт себе человек методичками, инструкциями, программой «Время» и счастлив при этом до глубины души.

Видимо, всех нас в тот момент пробило ощущение того, что мы в чём-то выше, в чём-то умнее его. Спать он нам не даст, это понятно. И стали мы потихоньку выползать из-под своих тощих солдатских одеял. Умылись, попили воды. Надели парадную форму. В столовую решили не ходить, ничего в рот не полезет после вчерашнего.

Тут Иванов решил зачем-то показать, кто всё-таки в доме хозяин.

— Ну вот, давно бы так. А то устроили мне тут балаган — не пойдём, не будем! Будете, куда вы денетесь! Не каждый день в стране такой великий праздник, и не каждый день к нам генерал приезжает!

Это его и погубило на 3 рубля 62 копейки. Мы демонстративно сели на койки.

— Значитца, так. Сейчас идём в ваш магазин, купишь бутылку, зайдём к тебе, поправим здоровье, и отлабаем, как на фестивале в Карловых Варах.

— Где-где? — машинально спросил он.

— В …. ну…. там, где надо! — решили не обострять вопрос ненормативной лексикой мы.
-Нет! — гордо ответил Иванов.

-Ну, нет, так нет.

Мы начали снимать с себя «парадку». Сняли кители, галстуки, рубашки, приспустили уже до колен брюки. В этот момент Иванов посмотрел на часы, вскочил, посмотрел ещё раз и заорал:

— Б…, двадцать пять одиннадцатого!

— Ну так чё, вола тянуть? Щас мэкнем и отлабаем за милую душу! Пошли в стойло, генерал!

Все расхохотались. Я, видимо, думал в тот момент о настоящем, приехавшем генерале, и машинально назвал Иванова генералом. Но это пошло на пользу. А какому же старлею такое было бы неприятно?!

— А точно отыграете? Железно?

— Да чтоб я сдох! Честное комсомольское! — за всех нас заверил я.

Как истинный военный, Иванов решение принял мгновенно:

— Пошли. Только быстро, бегом. Подождёте меня во дворе. В магазин не суйтесь.

До магазина было метров 300. А в соседнем доме жил Иванов в однокомнатной хрущёвке. Сколько раз мы там выпивали в его отсутствии! Дверь открывала Лариса. А когда он был в суточных нарядах, Лариса давала нам свои ключи, и мы приводили туда девушек. Иванов ничего этого не знал.

Пришли на место. Иванов зашёл в магазин, мы за угол. Я на всякий случай, выглядывая из-за угла, посматривал на дверь магазина. Через пару минут Иванов выскочил на ступеньки. Карман у него заметно оттопыривался.

— Живём, братики! — обрадовал я своих, и мы, молодые и резвые, быстрей хозяина взлетели к нему на 4-й этаж.

В знакомой тесной кухоньке с отклеивающимися серо-голубыми обоями быстро разлили поровну, по 125 граммов на брата. Запили водой из-под крана.

Закурили. Вышли на улицу. Лекарство уже действовало вовсю. Мир снова окрасился множеством ярких красок. Стали слышны крики играющих детей, пение птиц. На столбе надрывался железный «колокольчик»:

«Ленин в твое-ей судьбе, в каждом счастли-ивом дне, Ленин в тебе-е и во мне-е…»

Появился азарт и кураж. Настроение было боевое, как у камикадзе.

— Пацаны, порвём сегодня золотопогонников! Один чёрт, дембель на носу!

— Давай! Как последний раз в жизни!

Озабоченный Иванов не обращал на наш трёп никакого внимания.

— Ну быстрей, быстрей, ребята! Уже без пятнадцати! — торопил он. До Дома офицеров было тоже метров 300, но в другую сторону, направо.

Пришли. Над входом висел выцветший лозунг: «Партия торжественно обещает — нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!».

Через гримёрку осторожно пробрались на сцену. Занавес был закрыт. В зале заканчивалось торжественная часть. Кто-то с трибуны толкал речь про тонны и кубометры, про надои и настриги, про ГЭСы и ВАЗы. Ну, и разумеется, про империализм, сионизм, маоизм, реваншизм и про что-то ещё — малопонятное.

Расставились, подключились. Тут подал голос Иванов:

— Если всё пройдёт отлично, после концерта куплю вам ещё и пива. По бутылке каждому. Здесь, в нашем офицерском кафе.

— А не нажаришь?

— Вот ей-бога, честное партийное!

Наконец, послышался привычный финал подобных молебнов:

— Да здравствует Международный день солидарности трудящихся — Первое Мая! Под руководством родной Коммунистической партии — вперёд, к новым победам в строительстве коммунизма! А сейчас состоится праздничный концерт. Перед нами выступит вокально-инструментальный ансамбль «Алые погоны»!

…Мы действительно в тот день «порвали зал». Никогда ранее не играли и не пели с таким куражом и самоотдачей. Это было действительно, как «последний раз в жизни». От военно-патриотической части осталось совсем чуть-чуть, номеров шесть-семь. Основное время нашего выступления заняли хиты, советские и зарубежные, на русском и на английском. И даже попурри на темы Битлз! И «Дым над водой» Дип Пёпл! И «Шизгаре» Шокинг Блю! И «Миссис Вандербильд» Маккартни! Вместо запланированного одного часа двадцати минут концерт длился ровно два часа. Зал стоял на ушах!

Через полчаса, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, Иванов из ближней правой кулисы стал делать какие-то знаки, но мы на него не обращали внимания. Это был наш день! Ну, или, наш бунт… А ещё через полчаса Иванов сел там же на какой-то декоративный пенёк из детской сказки, обхватил голову обоими руками и начал раскачиваться из стороны в сторону. Фуражка его валялась рядом, на полу.

Закончилось всё неожиданным образом. Когда мы окончательно раскланялись перед аплодирующим залом и занавес — закрылся, у Иванова был вид побитого пса. Он готовился к самому суровому наказанию за идеологически невыдержанный репертуар у его подопечных. И тут вдруг на сцену заходит незнакомый, толстый и краснолицый полковник. Иванов стал белее мела.

— Так! Ну что, бойцы, в Куйбышев, в штаб округа, поедете служить? В наш окружной Дом офицеров? Оформим переводом завтра же. Сегодня праздник, сами понимаете… Сколько осталось служить?

— Неделя. Может, две.

— Как? Что? Всё, отслужили?

— Так точно. Дембель вот уже…

— Эх, лейтенант, лейтенант… службы ты не знаешь… мышей не ловишь… — это полковник сказал уже Иванову, вздохнул, и ушёл.

На Иванова было жалко смотреть. Он медленно надел фуражку и неживой походкой робота ушёл со сцены. Про обещанное пиво напомнить мы ему не решились. На всякий случай обшарили все свои карманы. На четверых набралось копеек 20. Солдатская получка составляла 3 рубля 80 копеек. Её не было уже месяц. А пиво было одного сорта, «Жигулёвское», и стоило 37 копеек. С бутылкой. Счастье было так близко…

Вернулись в казарму. «Наши» строились идти на обед. Аппетита всё ещё не было. Решили сходить в столовую и мы, попить хоть киселя. Ну, или компота.

Зашли. Сели. Длинные столы, по пять человек — с каждой стороны. Две большие кастрюли с супом и кашей, и пятилитровый чайник.

Он-то нас и интересовал. Компот! И к тому же, чайник полный, до краёв. Значит — по два стакана на человека! (В обычные дни он был налит до половины).

Рядом молодые жадно хлебали какую-то похлёбку. Мы степенно налили себе по первому стакану. Цветом жидкость напоминала «Вермут». Мы, не сговариваясь, встали, громко чокнулись, и тут я, неожиданно для самого себя, вдруг заорал на всю столовую, подражая голосу Юрия Левитана:
— За Родину! За партию! С праздником первомая, дорогие товарищи!

Мы залпом влили в себя вкусную, пахучую жидкость. На выдохе я так же громко закончил тост:

— Свободу Луису Корвалану!

Из правого угла столовой раздались аплодисменты и крики одобрения. Там тоже, видимо, был дембельский стол. Почему-то запомнились оттуда крики: «Банзай, братва!».

К нам уже бежали дежурный по столовой, молодой лейтенант, и какой-то незнакомый капитан. Они молча схватили по стакану, из которых мы только что пили и стали сосредоточенно вынюхивать их. Ретивый лейтенантик даже вытряс со дна стакана черносливину, обнюхал её, сунул в рот, почмокал, разжевал, опять почмокал, проглотил, недоуменно посмотрел на капитана и грозно спросил:

— Почему хулиганите?

— Хулиганите? Вы считаете, что здравицы в честь нашей Коммунистической партии, нашей Советской Родины, требование свободы для товарища Луиса Корвалана из фашистских застенков -хулиганство? Я не поленюсь и уточню это у замполита полка, товарищ лейтенант!

— Да я… мы… ты… вы… не так громко, может? — уже заметно мягче попросил он. Но его уже тихонько оттирал плечом от нашего стола более опытный служака, капитан.

— Правильно они взбеленились. Их можно понять. Они же не хуже нас понимают, что нормальный трезвый человек, ни с того ни с сего, на ровном месте, не будет орать тосты за эту долбанную родную партию. Значит, либо пьяный, либо полный придурок, псих, — заключил я. Все расхохотались.

Мы налили себе по второму стакану. Сидели, с наслаждением цедили по глоточку сладкую жидкость и вспоминали все события сегодняшнего чудесного дня, 1 мая 1974 года.

А день ещё не заканчивался. Вечером, в 20.30, мы должны были играть танцы здесь же, у себя в гарнизоне, на открытой площадке, для всех желающих. Если не будет дождя.

P.S. Из нас четверых я демобилизовался последним, — через 17 дней, 17-го мая.

С Ивановым на прощание крепко выпили у него дома. Я даже заночевал у него. Утром на вокзале клялись в вечной дружбе. Прошло 39 лет. Ни с кем из сослуживцев больше никогда не встречался.

А Сайгон сейчас называется Хошимин".