Домой Валерий Ступаченко Сон в снежную ночь

Сон в снежную ночь

«В сон мне жёлтые огни, и хриплю во сне я,

По времени-повремени, утро-мудренее»

В. С. Высоцкий, 1968 г.

Какие снегопады достались на днях нашей и без того многострадальной, но тем не менее «космической» (как сказал в новогоднюю ночь мой старый студенческий приятель Сашка) державе!

Конечно, они принесли крупную проблему работникам коммунальных служб, которые, как всегда, справились с этим вопросом просто «блестяще». А зато как хорошо спится в теплой постели, когда привычный вид за окном превратился в некий сюрреалистический пейзаж! И сны тогда приходят соответствующие, т. е. вполне себе сюрреалистические.

В эту ночь снежных заносов мне неожиданно приснились воспоминания о далеком прошлом, как будто я посмотрел старый приключенческий фильм о делах давно минувших дней. В этом чудесном сновидении я был совсем ещё молодой, красивый, стройный, в меру длинноволосый. И девушки тогда ещё любили меня совершенно бескорыстно, по зову комсомольского сердца.

Назывался я тогда словом «студент», учился в институте в областном центре, и, как все иногородние студенты, жил в общаге, вчетвером в одной комнате.

Ребятки в нашей комнате подобрались очень разные, а потому неплохие, веселые, прикольные. Этому способствовало и то, что все мы были с разных факультетов. Я зубрил французские глаголы и артикли, Жора Брунов изучал высшую математику и законы физики, Франек Скаринин, успевший к тому времени закончить медучилище, полностью отдался белорусскому языку и литературе, а Сашка-хоккеист разрывался между тренировками и лекциями по истории ленинской партии, начиная со II-го съезда РСДРП.

Стипендию, как водится, дружно пропивали, благо легендарный в те годы «Солнцедар» стоил всего лишь 1 руб. 12 коп, «Розовое» вообще 1 руб. 2 коп, а под конец третьей недели выручала алжирская кислятина «Матраса» по 87 коп.

Четвёртая неделя была «сухая».

Еду (картошку, макароны, сало) в основном, привозили наши родители. Всем, кроме Сашки. Но делили мы всё это по-братски, на четверых.

Сашка был сиротой, его отец погиб на войне. Правда, физик Жора потом что-то долго вычислял с бумажкой и ручкой, почесывая затылок, после чего поделился с нами (со мной и Франеком) своим открытием: с момента окончания войны до момента появления на свет Сашки прошло около десяти лет. Но он просил об этой аномалии никому из наших друзей из соседних комнат не рассказывать, даже нашему самому близкому приятелю за стенкой, однокурснику Франека, начинающему поэту Васе Бычкову.

Вася был единственный среди нас человек с деньгами, ему удалось воткнуться на полставки лаборантом на химфакультет, к тому же он начал публиковать свои стихи в местной молодежной газете. У него можно было перехватить трешку до стипендии на пару бутылок вина, четыре плавленых сырка и буханку хлеба.

Сам он почему-то не пил. Этот факт вызывал наш искренний интерес, недоумение и даже подозрение в сотрудничестве с КГБ.

Тем не менее, Сашке очень нравились его стихи, и многие из них он заучивал наизусть. Когда хоккейная команда нашего института выигрывала у соседних «машиностроителей», усталый Сашка вечером в нашей комнате рассказывал, что он в перерывах хоккейного матча вдохновлял команду на победу Васиными стихами. Ну, и, кроме того, он мог достать нас всех до смерти своими фантастическими мечтаниями о шикарных Ледовых дворцах в каждом селе. И даже в каждом из городских кварталов.

Жорик и Франек, наоборот, к Васиным стихам были равнодушны. Они уже тогда были на своей волне.

Франек носился с идеей какого-то нового революционного изобретения в полиграфии, которое полностью изменит весь процесс книгопечания, а у Жорика, оказывается, с детства была единственная страсть астрономия. Он смастерил из старых линз для очков самодельную подзорную трубу, после чего всё, что окружало его на нашей грешной земле, потеряло для него всякое значение.

Но, правда, кроме девушек.

Девушек мы любили. Точнее, любили они нас, а мы отвечали им взаимностью. А после того, как на вопрос девушки Тони из деревни Верхние Козловичи: «Зачем мне понадобился французский язык?» я ответил: «Чтобы самому и точно прочитать у Дюма, как ДАртаньян объяснялся в любви Констанции», нас четверых стали звать «мушкетёрами».

Сашка, разумеется, претендовал на образ Д, Артаньяна, но, увы, больше, чем на Портоса, он не тянул.

Это и стало первой трещинкой в наших доселе безоблачных отношениях.

Наши «амурные» приключения продолжались до тех пор, пока Сашку, как капитана институтской хоккейной команды, не избрали секретарем комитета комсомола нашего института. После этого он вдруг случайно вспомнил, что в родной деревне у него есть невеста, которая с нетерпением ждет его возвращения домой. Да и вообще комсомольскому вожаку не пристало иметь интимные отношения с подчиненными ему комсомолками, дабы не ронять престиж идеологического руководителя вверенного ему коллектива.

А потом случилось чудо. Трезвенник Вася вдруг запил, и запил всерьёз. Причиной тому послужила, конечно же, несчастная любовь. Его угораздило влюбиться в молодую жену престарелого декана факультета, недавнюю студентку. На самом пике их отношений, когда Вася на радостях скакал по городу, как молодой козлик, он вдруг случайно уличил свою Джульетту в коварной измене со жгучим красавцем кавказских кровей на заднем сиденье его, джигита, чёрной «Волги». Взвесив все имеющиеся у него аргументы, Вася принял оптимальное в той ситуации решение уйти в запой. И ушёл.

А когда кончились деньги, он пришёл в институт с покаяниями. Но «наезд» на него со стороны ректора и декана был столь суров, что Васина психика, измученная алкоголем, не выдержала и рухнула.

Ректору советского государственного ВУЗа пришлось выслушать краткую и малоцензурную лекцию о нём лично, о его стиле руководства, о всех городских проблемах, о маразме существующей в стране идеологии, о неэффективности советской экономики; прослушать Васин взгляд на историю КПСС и на историю её прихода к власти; о результатах её правления, а также о личных качествах всех бывших и нынешних вождей Советского Союза.

В Васиной скороговорке в основном превалировали предлоги: «В», «К», «На» и т. д.

Конечно же, Вася с треском вылетел из института. И из комсомола тоже. На заседании бюро бушевал, как ни странно, Сашка. Он обозвал Васю «литературным власовцем», «продажной пятой колонной», «отморозком, льющим воду на мельницу классового врага». И закончил загадочной фразой: «Из-за таких, как ты, Бычков, девочки в шестом классе уже не девочки».

Потрясённый Вася только молча открывал и закрывал рот.

Мы втроём (наша комната) поклялись крепко набить Сашке морду. Но когда мы вечером закрыли дверь на ключ и подступили к нему, он достал из кармана и гордо показал корочку кандидата в члены партии, а кроме того, объяснил, что такой жёсткой институтской расправой он спас Васю от более сурового наказания ареста КГБ.

Ну что тут было делать? Отбрехался он красиво. Как Штирлиц перед Мюллером.

А тут закрутил роман и Франек, да не с кем-нибудь, а с дочкой второго секретаря райкома партии, моей однокурсницей, «француженкой». Мы были очень довольны его выбором, так как минимум пару раз в неделю он щедро разнообразил наш скудный студенческий рацион номенклатурными деликатесами от будущей тёщи.

Закончилось всё банально. Вельможный папа, узнав, что избранник его любимой дочери всего-навсего студент, будущий учитель белорусского языка, через полтора месяца уже спровадил доченьку на стажировку во Францию, в Париж, безжалостно разметав так и не сложившийся семейный очаг.

Больше всего этому огорчился Сашка: он так любил вкусно и много поесть! Но, как известно, любовь требует жертв

У Жоры всё было проще. Его душа и сердце были безраздельно отданы небу, вернее, космосу. Звёзды его интересовали исключительно на небе, а не на земле. Его можно было разбудить ночью, после дикой пьянки, и он заплетающимся языком всё равно мог толково объяснить, при каком наклоне орбиты и под каким градусом к горизонту будет находиться звезда Ариас из созвездия Белых Львов галактической системы Аракамас через четыре дня. Поэтому с девушками он лишь «занимался любовью», и не более того. Кому от такого положения вещей было лучше, ему или девушкам, так и осталось по сей день тайной, покрытой мраком.

Не избежал приключений на этой скользкой дорожке и насквозь правильный комсорг, «верный помощник партии», наш Сашка-хоккеист. Сидим мы все как-то в нашей комнате, вдруг без стука заходит незнакомая худая невысокая девушка, по прикиду классическая хиппи, и с ходу говорит, обращаясь к Сашке:
«О кей, я беременна. Всё, пока. Может, когда и увидимся и ушла. Мы обалдели. Глянули на Сашку, а он сидит красный-красный, через минуту стал белый, как снег, а ещё через минуту опять тёмно-красный, почти фиолетовый. Вдруг сорвался с места и выбежал из комнаты. Возвратился через полчаса один и говорит: Не догнал. Мы сказали ему, мол, домой к ней зайди, какие проблемы? Оказалось, он не знает, где она живёт».

Познакомились они на улице, встречались у него в «секретарском» кабинете на диване во время лекций по политэкономии. Не любил он этот предмет со страшной силой, просто ненавидел. Говорил: «Какая ещё политэкономия? Дайте мне деньги, трактора, бензин, семена, побольше непьющих мужиков, и я, если б был директором совхоза, завалил бы страну зерном!»

Я всегда думал про себя: «При таких условиях любой бы завалил страну зерном! Ты попробуй завалить при наших реалиях!».

Вечером мы дико напились, и расчувствовавшийся Сашка железно поклялся никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не бросать всех своих будущих детей. Вероломно кинутый своей дамой сердца, он ударился в политику и даже стал пропускать тренировки. Всё свободное время он стал проводить в читальном зале, где от корки до корки штудировал «Правду», «Известия», «Комсомолку» и все остальные подобные издания.

В его разговорах на любые темы стали к месту и не к месту проскальзывать заумные и политизированные обороты речи. Например, решая, куда пойти в субботу, на танцы или в кино, он мог мне выдать такое: «Я не считаю, что предложенный тобой, Валерий, вариант является оптимальным при рассмотрении этого вопроса со всех имеющихся точек зрения в качестве единственного приемлемого для всех нас решения».

С того времени мы стали понимать, что Сашка метит далеко! А тут подоспел военный переворот в Чили. Всех нас согнали на митинг протеста.

Несколько активистов по бумажке, запинаясь на незнакомых словах, маловразумительно читали свои «гневные протесты» и «решительные осуждения» фашистской хунте генерала Пиночета. Завершал всё это дело Сашка. Для него это был звёздный час. Ну, или «момент истины».

Его гневный спич длился минут сорок. В тот день его обычно негромкий, высокий и сипловатый голос, усиленный микрофонами, грохотал горным обвалом, а руки, сжатые в кулаки, ежеминутно вздымались над головой и «падали вниз стремительным домкратом».

Мне стало не по себе. У меня было ощущение, что сам генерал Пиночет, лично, у Сашки на глазах, всадил автоматную очередь в грудь президенту Альенде, а затем, также лично, отрубил топором руки гитаристу Виктору Харе.

Под вечер Сашка, слегка «под шофе», влетел в нашу комнату и буквально с порога заорал: «Ребята! Сам первый секретарь райкома мне руку пожал, а секретарь по идеологии меня по плечу похлопал!»

Мы переглянулись. С Сашкой уже всё было ясно. Пошёл в гору человек. А перед Новым Годом восстановился в институте и Вася.

За него замолвил словечко один высокопоставленный член Союза писателей.

Так мы все незаметно и подошли к концу учёбы, к получению заветных тёмно-зелёных корочек. Скоро мы расстались.

Прошло много лет. Даже не лет, а десятилетий. Из нас пятерых сейчас живут только двое, я и Сашка.

Жорик Брунов сразу после института поехал на юг покупаться в море, познакомился там с богатой итальянкой, женился, и уехал с ней в Италию. Там натурализовался, получил гражданство и стал сеньором Джордано Бруно. Жена подарила ему небольшую обсерваторию. Он сделал немало открытий в астрономии, написал несколько книжек о чёрных дырах и белых взрывах, получал награды, но несколько лет назад в обсерватории случился пожар, и наш сеньор Джордано Бруно погиб, спасая своё оборудование. Писали, что это был поджог

Франек Скаринин после института работал учителем в Доме белорусской культуры в Ленинграде (ныне Петербург). Благодаря ему многие петербуржцы хорошо знают белорусский язык. Живя в Питере, он решил окончательно «обелоруситься» и слегка изменил свои имя и фамилию, -на Франциска Скарыну. При этом он сразу же влюбился в этот город и каждый день подолгу гулял по его набережным, вдоль его рек и каналов.

Мечты Франека о новациях в полиграфии так и оставались мечтами вплоть до перестройки. В лихие девяностые на него вышел какой-то богатый спонсор и профинансировал его эксперименты. Результат превзошёл все ожидания. Это была революция в книгопечатании. Многие страны купили патент. Деньги потекли рекой, но только в карман спонсора. Оказывается, доверчивый белорус не заключил юридического соглашения со своим «финансистом». А через некоторое время спонсор исчез в неизвестном направлении.

Франек заболел. Лечился. Временами подрабатывал, чтобы не умереть с голода, фельдшером на «Скорой помощи», но болезнь оказалась неизлечимой. Наш Францыск Скарына умер, не прожив и сорока лет

Сашка после института пошёл, как и ожидалось, по партийно-комсомольской линии. Нигде более одного-двух лет не задерживался. Райком комсомола, лектор общества «Знание», парторг большой стройки, инструктор райкома партии, даже в армию подался, в ротные замполиты, но и оттуда через пару лет уволился.

Мне довелось с моими студентами (я тогда преподавал французский в техникуме и в школе) послушать его лекцию о международном положении. Он так гневно, с пеной у рта, клеймил Румынию и Югославию за недостаточную преданность идеям коммунизма, что мне стало немного страшно за жизни Чаушеску и Тито.

Наконец он упросил местного секретаря райкома партии дать под его начало отстающий совхоз. И что? А ничего. Совхоз так и остался в отстающих, зато Сашка прославился тем, что бил морды пьющему деревенскому люду. В перестроечное время он стал депутатом, а ещё через несколько лет занял высокий чин в руководстве страны. Частенько мелькает на экране телевизора. Обрюзг, облысел. Но фантазёр всё такой же.

То собирается возить молоко в Индонезию, то нефть из Венесуэлы, то строить там же космодром, то заняться исследованием Антарктиды, то готовиться к отпору наглых поляков, которые хотят установить свою новую границу рядом с нашей столицей, то прикажет изобрести «мраморное» коровье мясо, то обещает всех загнать жить в землянки, так как он опять поссорился с Россией То ещё что-нибудь учудит. Но два своих обещания он выполнил неукоснительно нашпиговал страну Ледовыми дворцами и не бросил никого из своих детей.

А Вася стал знаменитым поэтом. Его стихи о любви, о дружбе, о войне, о человеке в экстремальной ситуации публиковались огромными тиражами и переводились на все мыслимые и немыслимые языки планеты. Из них получались любимые в народе песни. После обретения нашей страной независимости он примкнул к националистически настроенной части интеллигенции. Начались проблемы, и его книги перестали печататься

А тут и студенческий приятель Сашка где-то в интервью солидному телеканалу ляпнул, что он всегда был первым читателем шпионских и приключенческих романов Василия Бычкова. Вася взбрыкнул и ответил, что художника обидеть легко, это может сделать каждый, а этот недоучка лучше бы в свой хоккей играл.

Вскоре он уехал в эмиграцию. Принят был там и обласкан по высшему разряду, на президентском уровне. Но чужбина есть чужбина. Вася сильно тосковал по родной стороне, по «мове», по друзьям. А вскоре подкралась коварная, неизлечимая болезнь. Похоронить себя он завещал на Родине, и эти похороны превратились в гигантскую, невиданную доселе манифестацию единства беларусов

А мне выпало всю жизнь учить оболтусов языку Стендаля и Гюго. Подрабатываю переводами. Есть «Жигули»!

Я давно уже не спал, просто лежал, изучал потолок и путешествовал «по волнам моей памяти», перебирая в голове все приключения прожитой жизни. А за окном царило белое безмолвие. Или безумие?

«Но и утром всё не так, нет того веселья,
Или куришь натощак, или пьёшь с похмелья»
В. С. Высоцкий, 1968 г.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Напишите свой комментарий!
Введите здесь ваше имя