Самоволка

Самоволка

ПОДЕЛИТЬСЯ

 К  99-й годовщине Рабоче-Крестьянской Красной Армии

Виктору Бузинаеву, на память

(Отрывок из книжки «Армейские рассказы 70-х»)

…А на второй день толкнули старику, гражданскому вахтёру-охраннику на товарной  ж-д. станции, пару огромных мешков с воблой, железный бочонок с меланжем и ящик карамели из товарняка с продуктами, который мы, «губари», разгружали тогда целый день, в кровь ободрав голые спины и руки до локтей…

В этот день и конвой наш щедро одарили винищем. Припёр я тогда из «самохода» здоровенную сумку бутылок «Розового» по рубль-ноль две.

Да и самоход этот интересным получился. Можно сказать – наглый и весёлый. Запомнился он мне почему-то в деталях…

 

Далёкая городская окраина, деревня почти уже. Весь район живёт и кормится вокруг большой товарной  станции. Летний день в разгаре. Июнь, жара, пыль…

Шли одиннадцатые сутки отсидки.

Выполз я через канаву-ливнёвку под «колючкой», и пошёл себе прямо – как объяснил мне дорогу этот вахтёр-охранник.

На голове – дырявая соломенная шляпа, чтобы голову стриженную скрыть. На плечах длинный, почти до земли, толстый брезентовый плащ. Мятый, в разводах.

А что ещё наденешь? Не  х/б же своё солдатское с «губы»?  По сравнению с которым половая тряпка выглядит хрустальной манишкой…

И вообще, х/б – это прямая дорога в комендатуру… Добровольная сдача в плен, так сказать…

На ногах – солдатские кирзовые сапоги, нарочно измазанные землёй и глиной, чтобы узнать их можно было не сразу.

Шляпу эту драную, плащ, похожий на балахон, а главное – огромную сумку для бутылок вахтёр сам мне и одолжил. Видно, у него тоже была налажена своя «система».

В оба кармана плаща сунул я зачем-то по здоровенной вобле в пару ладоней каждая из очередного порванного мешка. И как в воду глядел, обе потом очень пригодились.

Идти надо было три квартала, довольно длинных. Просил по дороге у встречных мужиков закурить – человека четыре шарахнулись, как от прокажённого…

Зато пятый, с подбитым глазом, дал и закурить, и прикурить, и семечками угостил, и анекдот рассказал, а потом неожиданно спросил, кивнув на станцию за моей спиной:

–  Оттуда? В магазин? Давай быстрей, там сегодня по рубль-две «Розовое». Пойло лошадиное! Блевотина! Но разбирает – будь здоров! И недорого! А Люська всегда там солдатиков без очереди запускает. И шляпу твою с этим балахоном все тут знают. И меня тоже знают! Справка у меня. Вот, глянь. Ипе…  Эпилептик я! Витёк меня зовут.

У меня от такой «известности» моей одёжки настроение мгновенно испортилось. Я вдруг почувствовал себя голым, как в бане…  даже вниз глянул машинально…

К тому же, как выяснилось, я сейчас – готовая приманка для первого же местного патруля. Не хуже, чем с х/б… Вот влип! Ну, козёл старый… устроил номер, барыга…

А  Витёк-со-справкой напоследок сигарет мне отсыпал штук пять, на дорожку.

Шёл я потом по улице, озираясь на 360 градусов, как одинокий перископ с подводной лодки, шепча мантру: «Под нашим красным знаменем сгоришь ты синим пламенем».

Наконец, допетлял. Совсем маленький магазинчик, забегаловка деревенская. Полки, конечно, почти пустые. Очередь совсем небольшая, человек пятнадцать-двадцать.

Продавщица, заметив меня ещё в дверях, ухитрилась за два оборота своей талии выставить на прилавок  с десяток бутылок «Розового», и только после этого спросила:

– Ну? Сколько тебе?

– Не знаю,  – честно ответил я. – Посчитать надо,– и вывалил на прилавок всё, что наскрёб по своим карманам вахтёр за наш «товар».

– Тут на…  на 25. Чуть больше даже…  почти на 26, – подбила «бабки» продавщица.

Я вытащил из кармана одну рыбину:

– А  с этой…  акулой?

– Ну…  тогда на…  на 27 точно.

Очередь заволновалась, ожила.

– Люся!  Побойся Бога…  – сказала какая-то тётка из очереди.

– Цыц у меня, старая! Бога нет! Таньку свою, разведёнку, воспитывай, лярву! И ещё две…  нет, три пачки «Примы» даю,  – торжественно объявила всей очереди Люся.

– Да  дай ты солдатику «Памира» лучше, четыре пачки! А то и пять! Деньги-то те же!  –всунулся какой-то мужик.

– Точно! И не жмись, не обеднеешь чай! С кого копейки дерёшь, халява ты лупоглазая!  – поддержал его ещё один приятный хриплый голос.

Вот так я и убедился, что народ наш в те годы, в 74-м, реально любил свою «непобедимую и легендарную, в боях познавшую радость побед» Советскую Армию, 29 лет назад разгромившую гитлеровскую Германию…   Пусть даже и в моём нынешнем клоунском варианте с дырявой шляпой на голове…

– Цыц, я сказала! Алкаши чёртовы! Распустила я вас! Нет на вас вытрезвителя! Щас мигом позвоню! И на переучёт закроюсь!  – взревела паровозной сиреной Люся.  – А завтра больничный возьму!  Или на курсы в Куйбышев уеду! А то и вообще – захочу, в декрет пойду! Или в Болгарию на месяц полечу, на курорты! Чтоб вы все сдохли! Тьфу!

В торговом заведении мгновенно воцарилась мёртвая, музейная, звенящая тишина…

Стало даже слышно, как под полом живёт своей параллельной жизнью другой, более человечный мир, чем наш, советско-социалистический – то ли сверчки там играли в догонялки с мышатами, то ли наоборот…

В общем, всё меня в итоге устроило. И даже пять пачек «Памира».

Вышел на улицу. В стороне, на углу у витрины, спиной ко мне, курил какой-то хилый, тощий прапорщик.

Взвалил я тяжеленную сумку на плечо, и поплёлся на станцию. Через квартал, на перекрёстке, кто-то взял меня под руку:

– Передохни, военный.

Он, прапор. Влип я…  Не зря же там, у магазина, он тёрся. Выследил. Видно, опытный…  Отошли к забору.

– Сколько?  – спросил он.

– Нас? 45,  – ответил я.

– Что-о-о?!  – наклонился он к сумке.

– А вы про что?

– Пузырей сколько в дедовой сумке, спрашиваю?

– 27.  На 45 душ.

Врал я, конечно, безбожно. Было нас на станции всего-то 25 губарей.

– Хватит вам и 22-х,  – подумав пару секунд, постановил он, и начал рассовывать «свои» пять бутылок по карманам.

Посмотрел я на него внимательно. Года 32.  Может, 38. Видно, что бухает крепко, часто, досыта и с удовольствием.  Морда красная, с прожилками, с  мешками. Глаза дурные, узкие. Вдобавок – кривой, перебитый красный нос…

Рассовал, наконец. Глубоко, удовлетворённо вздохнул. Улыбнулся:

– Покурим  давай, – и сигарету протягивает, без фильтра. Закурили.  – Сколько осталось мотать?

– Год,  – буркнул я.  – Нет!  – тут же поправил сам себя. – Одиннадцать месяцев!

– А сам откуда?

– Из Бобруйска.

– Что? Земляк?! Оп-па-а! Я ж  с Рогачёва сам! Не был там года четыре…

– А, сгущенка там классная…

– Так мать и сейчас там работает, на «молочке» той. Уборщицей. Ну чего ты, земеля, кислый такой? Давай за встречу накатим!

– Не могу… пацаны ждут.  А ещё же дойти надо… без приключений…

– Да не парься! Я угощаю! Из моих выпьем, не из твоих! Всё равно не отпущу, земеля!

Я вздохнул. Не отвяжется ведь, алкаш. И по субординации он старший по званию…  Может запросто приказать выпить…

А измученный народ на станции ждёт моё «лекарство»…  Ради высокой цели надо пить…

Достал он бутылку из кармана, отщёлкнул ногтем большого пальца вверх тонкую крышечку из жёлтой фольги и протянул пузырёк мне.

Сделал я несколько больших глотков на голодный желудок и вернул ёмкость хозяину. Он, не торопясь, медленно, с удовольствием, допил её, причмокнул и сказал:

– За Петра Мироныча нашего, за Машерова! – и запустил пустую бутылку на другую сторону безлюдной улицы, в кусты сирени.

А потом вдруг неожиданно и довольно правильно спел:

– Бывай, абуджаная сэрцам, дарагая,
Чаму так горка, не магу я зразумець…

Я тем временем расстегнул пару пуговиц, что держали на мне этот плащ-балахон, и он упал на землю.

Вытянул я руки, показал прапору ободранную шкуру, кое-где глубоко, до мяса, а потом повернулся к нему голой спиной. Услыхал сзади его сдавленное:

– **  же  ж твою ма-а-ать!!

– Там у нас все сегодня такие. Груз какой-то хитрый транзитом идёт в Германию, в ГСВГ, срочный. Ломают нас сегодня там, на погрузке, как негров на плантации.

– Да-а-а… Видно, сегодня вас отсношали там серьёзно, земеля… Ладно, такое дело…

Вытащил он две бутылки из карманов и сунул их обратно в мою сумку. Я тем временем надевал плащ.

– Иди, ладно. Чего там… – он протянул руку. Попрощались. Разошлись. Через несколько секунд сзади послышалось:

– Слушай, а вобла астраханская, каспийская, настоящая, когда была в последний раз?

– Это вот такая?  –  я отмерил на своей руке расстояние в две ладони.

– Ну да, да!

– Да хоть сию секунду будет.

С трудом вытащил я из кармана плаща застревающую, здоровенную, толстую, явно икряную воблину и показал ему.

– Оп-па-а-а-а!!  – прапор даже в лице чем-то изменился. Причём, в лучшую сторону.

– Два рубля, четыре копейки. И она ваша. А можно вообще баш на баш.

– Вот же еврей бобруйский!  – сказал он, чтобы хоть что-то сказать, а сам уже совал и вторую пару бутылок туда, где они лежали до нашей с ним встречи, – в мою сумку.

– Если бы…  Не с нашим счастьем… – машинально пробормотал я стандартный бобруйский  ответ тех лет на «еврейскую» тему…

А он уже выхватил у меня из рук рыбину, обласкал её глазами, обнюхал всю, сверху донизу, как любимую женщину, и закатил от наслаждения глаза…

Напоследок неожиданно спросил:

– Ты не женатый ещё?

– Нет, конечно.

– Молодец! И не женись никогда. А тем более – по любви. Ты парень хороший. А всё зло на свете из-за любви, из-за баб. С*ки  они все. Твари. Крутят подолом… Ты тоже станешь из-за них рогатым, как олень. И сопьёшься обязательно, как я вот… Понял?

Я молчал. У меня до губы как раз начиналась любовь с одной «капитанской дочкой»…

– Понял, я тебя спрашиваю??  – тряхнул меня за плечо прапор.

–  Да  понял я, понял…

–  Обещаешь?

– Обещаю.

– Точно?

– Точно.

– Ну всё, давай. На службу мне надо…  Замполит наш, с*ка  картавая, поганку сегодня мутит, типа этого… семинара. Задолбал уже своими Чилями с его Корва…  лолами,  –сплюнул он и сунул мне свою пятерню. – Будешь в Рогачёве – заходи, переночуешь. Мама будет рада. Поеду будущим летом в отпуск, к жене бывшей. Матери скажу там насчёт тебя, если не забуду. Или, может, не на будущий год, а ещё через один…

– Обязательно переночую у мамы,  – ответил  я. – От сына привет передам, обещаю…  хоть и позапрошлогодний…

– Нужен ей мой привет, как… Я для неё – старое больное место… грех молодости, и позор семьи…  Короче, прощай.

– Прощайте.

В голове у меня уже начинало шуметь… И потекли мои пьяные мысли…

Красномордый пройдоха! Потёрся у магазина и поимел на халяву выпить и закусить. Родины защитничек…  А хотя… вор у вора дубинку украл, получается…

Сам-то я сегодня разве лучше его? Тоже ведь ворюга, хоть и не по своей воле… жизнь такая… Все же кругом воруют! Мне просто самому стало интересно – кто как крадёт?

А может, всё-таки – я лучше?  Я – заключённый солдат.  Он – вольный прапорщик, почти офицер. А я играючи выцыганил у него четыре бутылки бухла – две за воблу и две за ободранную спину. Причём за свою спину, а не за его…

Значит, он всё-таки в душе добрый и порядочный человек.  Хоть и алкаш, позор семьи, грех маминой молодости… А меня вон пожалел…  И даже выпить угостил…

А  я в ответ наплёл ему три короба про арестантов –  мол, 45 человек, все в крови, пашут, как тракторы, срочным тайным грузом для ГСВГ эшелоны забивают…

Совести у меня, оказывается, совсем нет… А ведь он земляк, беларус, свой, пьющий…   И «Олесю», как положено, затянул по пьянке…

Даже чернила, дважды уворованные, и те проглотил за нашего Машерова, а не за осточертевших до сблёва на политзанятиях Луиса Корвалана, или  Анжелу Дэвис…

Привык я уже, что и ко мне самому всякие ущербные и убогие люмпены относятся почему-то добрее и проще, чем порядочные и приличные сограждане. Я и сам такой…

Вот и сегодня – и прапор этот, и Витёк с фингалом, и алкаши в магазине… Видимо, я – это тоже немножко они… в недалёком, уже светлом, будущем нашем…

Эти дурные полупьяные мысли скоротали мне время в обратной дороге. Да и хмель от «Розового» быстро улетучился, и я в очередной раз благополучно вернулся в себя.

И ещё меня здорово веселила мысль, что у нас на закусь к этому дешёвому поганому пойлу будет содержимое нескольких товарных вагонов. На выбор!

Пока же я через каждые метров 100 отдыхал, сидя на многострадальной сумке. Сердце стучало… 26 бутылок – это тяжело даже для сытого и здорового человека…

А капитан Дубина, начальник «губы», оберштурмбанфюрер местный, мастерски умел сушить в своих застенках наши молодые тела, наши мышцы и желудки…

И души многих из нас – тоже…  к сожалению…

Конвоиры наши сегодняшние, с голубыми погонами, самоход мой со станции профукали полностью, но, по моему возвращению, когда мы их пригласили разделить компанию, увидав мою добычу, переглянулись и посмотрели на меня с уважением…

Старика-вахтёра и «участника войны», как он уже раз пять себя за день обозначил, тоже позвали для приличия. Сумку-то для бутылок он реально дал!

А про его дурацкие шляпу и балахон решил я тему не поднимать…  Ну его…  В общем, ему, барыге, тоже налили пару стаканов.

Он же, гад, когда окосел, хвастать начал, сволочь старая, что в войну служил при «СМЕРШе», – сначала ефрейтором, а потом сержантом-исполнителем, т.е. приговоры приводил в исполнение. В основном, дезертирам, трусам, паникёрам и предателям, по его, барыгиным, словам.

Вот тут я и завёлся крепко после выпивки. Если б не его возраст престарелый, настучал бы я ему по черепу крепко, от души… уроду этому… исполнителю  ср*ному… а ныне – скупщику краденного…

Обложил только его, ворюгу, многоэтажно, серьёзно, и со смыслом… в качестве урока истории… И под конец всё-таки шляпу с балахоном припомнил ему до кучи.

А старший конвоя, Андрюха, сержант, быстренько набулькал ему, козлу плешивому, ещё стакан, вроде как на «мировую», чтобы «без обид».

Дед моментально выхлебал его, и теперь безуспешно пытался держать голову вертикально, а глаза горизонтально.

– Спи, ветеран. Отдыхай в тени, козлик наш героический… Свидетель Иеговы… Герой Плевны, участник брусиловского прорыва… Сладких тебе снов про волочаевские дни и генеральную линию партии! С нами Цусима, Халхин-Гол, четыре танкиста и – собака! Как Гагарин и Титов, будь готов – всегда готов! Пусть тебе приснится серая волчица… –гладил его Андрей по голове. – Болтунчик ты наш… Битва бородинская…  Шевардинский редут… Участник великих строек Магадана! Золотая моя Колыма! И с нами Ворошилов, первый красный офицер… Коммунизм – это есть советская власть, плюс электрификация всей страны! Верно, дедушка Щукарь? Слава великому Сталину! Все на борьбу с Юденичем! Социалистическое отечество в опасности! Даёшь ежовые рукавицы для врагов народа! Уничтожим кулачество, как класс! Догнать и перегнать!

Андрей перевёл дух. Я, открыв рот, пытался переварить весь этот тошнотворный бред. Лежащая на столе голова деда дёрнулась и два раза подряд громко икнула.  Андрей поморщился, сплюнул и продолжил свою невообразимую тарабарщину:

– Люблю тебя, но странною любовью…  Мы за немедленный мир без аннексий и контрибуций! Расстрел – наивысшая форма социальной защиты! Наш паровоз, вперёд лети! Даёшь Варшаву, даёшь Берлин! Смерть участникам троцкистско-зиновьевской банды! Когда нас в бой пошлёт товарищ  Сталин, и маршал Блюхер в бой нас поведёт! Все на защиту Петрограда, лишенцы! Но пасаран! Даёшь пять в четыре! С нами великий воин Албании Скандербег!Белая армия, чёрный барон, снова готовят нам царский трон! Приказ 227– ни шагу назад! Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой! Руки прочь от Вьетнама! Вперёд, заре навстречу! Смерть фашистским оккупантам! Наше дело правое! Патриа о муэртэ! Ну, уснул, Чингиз-Хан хренов? Уснул, сперматозоид!! Ворюга профсоюзная! Энкавэдист, с-с-с*а!  – подмигнул мне Андрей.

Наконец, мы заслуженно налили себе по очередному стакану «розовой» бормотухи.

– Давай за десятый чемпионат мира по футболу!  – провозгласил тост Андрей. –Сегодня, 14-го июня 74-го, открывается в поверженной Германии, в столице бывшего Третьего рейха. Команда у немцев сейчас просто офигительная! Буду болеть за них! Нихт шиссен! Гитлер капут! Алле гарантирен дас лебен, эссэн, шнапс, бир, унд фрау!

Выпили. Закусили. Он – халвой из жестяных банок, я – икрой из взрезанных воблин. Повторили. Откушали по банке тушёнки с солёными галетами. Ещё выпили. Закурили.

– Лабали вы у нас на аэродроме концерт и танцы, на День Космонавтики, 12-го апреля,  – сказал вдруг Андрей. – Напились под конец, как черти…

–  Ну-у…  это как обычно…  Когда-то и обо мне скажут что-нибудь хорошее, после моей смерти, но пока-то я ещё жив…  И что, ты вот так сходу и узнал меня?  – спросил я.

– Чего ж не узнать? Я пока ещё в здравом уме. В наш ЛГИТМиК убогих не берут. Хотя, слишком умных – тоже.  «Звёздочку» тебе заказал, «Естэдэй» на русском, «Сумерки».

– А, «Естэдэй» на русском? Помню! Так это был ты? Ну и как, прохиляло?  – спросил я.

– Вполне. Откровенно косите под моих земляков, под «Поющих гитар», но прилично, надо признать. Мне понравилось. Особенно голоса. Многоголосье – один в один.  А их  Сашу Фёдорова я ещё по «Лесным братьям» знал, из кафе «Лира». Играл он там…

Мне было очень приятно. А разве могло быть иначе? И тем более, в такой обстановке?

– Немцы твои станут чемпионами мира, обязательно, вот увидишь, – искренне отплатил я той же монетой моему новому приятелю-ленинградцу…

 

P.S.  На следующий день, к вечеру, остриженного наголо Андрея с синяками на лице привезли к нам на губу, сразу на 15 суток. Сдали его за эту пьянку свои же. Сволочи…

Ещё через три дня мои 15 суток закончились, и я вернулся в часть. Вечером впервые за всю отсидку помылся, и впервые за эти 15 суток увидел в сортире газетку на гвоздике.

В тот же самый день умер знаменитый сталинский маршал  Г. Жуков.

Три недели спустя сборная Германии по футболу стала чемпионом мира 1974 года.

Следующий чемпионат, в июне 1978 года, в Аргентине,  я смотрел урывками, в холлах провинциальных  российских гостиниц, тех самых, где «все удобства в коридоре». Сборная Германии даже не вышла из своей группы, а чемпионами стали аргентинцы.

 

 

Историческая справка

Вопреки утверждениям большевиков, день 23 февраля 1918 г. (день создания Красной коммунистической армии) ничем героическим отмечен не был.

Наоборот, в этот день отряды Красной гвардии трусливо бежали от немцев, которые без боя подошли к Пскову и могли легко двинуться на Петроград, что стало последним аргументом в принятии Лениным условий подписанного вскоре Брестского мира, т.е. капитуляции России в Первой Мировой войне и «отходе» беларуских земель под власть германцев. (Видимо, это мы все и празднуем 23 февраля).

Город Нарва был взят небольшим отрядом немцев, численностью всего около 40 человек, приехавших на мотоциклах в восемь часов утра. Бегство из города «красных» началось 23 февраля, около 12 часов дня.

Первыми бежали солдаты и большевицкие комитеты, бросая все на произвол судьбы. Потому речь не идет о поражении в бою, речь идет о трусости и бегстве без боя.

Сам  В. Ульянов-Ленин в своей передовице в «Правде» 25 февраля 1918 года по поводу позорной сдачи Нарвы «красными» без боя отмечал: «Эта неделя является для партии и всего советского народа горьким, обидным, тяжелым, но необходимым, полезным, благодетельным уроком».

А большевицкий Совнарком в этот же день, 23 февраля 1918 г. по новому стилю, провозгласил по радио свое согласие на все условия капитуляции, продиктованные торжествующей «германской военщиной».

 

Февраль 2017

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ