Домой Блоги Как Рабинович стал американцем

Как Рабинович стал американцем

1 апреля, РабиновичОснова, фабула этой юморески гуляет в сети уже много, много лет. (первоисточник уже не установить).  Меняются имена главных героев, место действия, тематика диалога, его продолжительность. Но основа его всегда неизменна – желчный, сухой иностранный чиновник и разговорчивый старик-еврей из Советского Союза.

А разве мог такой персонаж в те годы не иметь никакого отношения к Бобруйску? Конечно же, не мог! Поэтому «Бобруйский курьер» предлагает ко дню юмора, 1 апреля, очередной, свой, 1001-й, «бобруйский вариант».

 

– Мистер Рабинович, учитывая ваш преклонный возраст, экзамен на
гражданство мы проведем на русском языке. Я его ещё не забыл.

Мистер Рабинович, вы слышите меня? Что вы смотрите наверх?

– Там что-то сказали по радио…

– Это – не радио, это я разговариваю с вами. Я, а не радио!

– У меня правое ухо не слышит.

– Хорошо, я скажу слева.

– А слева я не вижу.

– Как же вам задавать вопросы?

– Лучше через мою жену Сару, она всё знает. Во-о-он она сидит.

– Нельзя. Интервью – с вами. Вопросы будут по анкете и по истории США.

– Ну вот! Думаете, если я из Советского Союза, так я должен помнить все тамошние политинформации про Америку?!

– Мистер Рабинович, как ваша фамилия?

– Джордж Вашингтон.

– Ваша фамилия. Ваша! А не Джорджа Вашингтона!

– Джефферсон. Мне сказали, если не Вашингтон, то Джефферсон.

– Мистер Рабинович, вы не поняли вопроса.

– Что вы ко мне придираетесь, мне уже 90 лет! Я что помню, то и помню.

– Сколько вам лет?

– 100.

– Вы же сказали – 90.

– Ну, я немножко округлил.

– В вашей анкете в графе «First name» (имя по рождению) вы написали сразу шесть имен. Разве вы аргентинец, бразилец или мексиканец? Это у них так обычно…

– Нет, я – евреец. Но я написал всё, как было. Когда я родился, меня называли Мотя, в школе – Митя, на работе – Дмитрий Иванович, хотя по паспорту я – Абрам Исаакович. В разведку, в войну, я ходил под кличкой Ганс, а мои позывные были «Ромашка». «Я – Ромашка! Я – Ромашка!» Я же не мог кричать в эфир: «Я – Абрам», – таких позывных не было. А здесь, в Америке, я – Дэвид. Бывший балагол из Бобруйска.

– Простите, кто?

– Работал с лошадьми. По вашему – ковбой.

– О-о, интересно…  О, кей, мистер Рабинович. А теперь вопрос по истории. Кто победил в войне Севера и Юга?

– Вы что-то спросили?

– Была война Севера с Югом…

– Да какая война? На севере был Челюскин. Его еле-еле сняли со льдины.

– В Америке! В Америке, а не у вас…  Это когда президентом был Авраам Линкольн…

– О, тоже Абрам? А мне сказали – президента зовут Рейган!

– Это не сейчас, это было давно, в 1865-м. Так кто победил в войне Севера и Юга?

– Слушайте, вы меня совсем запутали. Фашисты меня пытали, я им ничего не сказал, коммунисты потом тоже пытали, я и им ничего не сказал. А после них и жена ещё 57 лет, Сарочка…  Я вообще молчаливый человек, мне повезло…  И ей – тоже.  Но если вас таки интересует, кто победил, то я вам скажу так – победили наши.

– Кто? Какие такие «наши»?

– А кто тогда был на Юге? Белогвардейцы, Петлюра…  И примкнувшие к ним Щорс, Махно и Фрунзе.  А армия красная на севере тогда была…

– Мистер Рабинович, мы говорим об Америке. А-ме-ри-ке!

– А что Америка? Вы Антанту ещё вспомните! Таки ей тоже досталось на орехи от этих красных!

– Хорошо, хорошо. Теперь скажите, пожалуйста, какой праздник мы отмечаем  4-го июля?

– И вы тоже отмечаете? Ну, это уж я точно знаю!

– Слава Богу!

– 4 июля я запомнил на всю свою жизнь!

– Ну? Пожалуйста, говорите!

– Такой простой вопрос: как я могу забыть  4 июля!

– Ну, так говорите уже!

– 4 июля мы с Сарочкой расписались!

– Мистер Рабинович, 4 июля – День Независимости США!

– Ну так и на здоровье! А вот я свою независимость 4 июля как раз и потерял…  Но я не жалею. Больше меня Сарочка любит только этого гоя Пушкина.

– Пушкина? Кто это? Бой-френд вашей жены? Он тоже здесь?

– Почти. Она его под подушкой держит. Убили шалопая в перестрелке. Из ваших он был, из этих…  чёрненьких. Как все они – не работал, пьянствовал, за юбками бегал, а утром стишки про них пописывал. Я вам скажу, как родному – он типичный гой. Хотя, если на него сбоку посмотреть – вроде бы приличный человек, похож на одного из наших. И в Бобруйске мы жили на его стрит.

– Простите?

– Ну, Пушкин-стрит. Улица, если по вашему…  э-э…  по- нашему.

– Хорошо. Теперь ответьте: что значит «Сенксгивин Дэй»? День Благодарения?

– Это когда вы все едите индейку. Такого большого-большого гуся. Я – тоже. Но люблю я таки курочку. Обыкновенную фаршированную курочку.

– И когда же этот праздник? Ответьте!

– У меня – каждый день! Каждый! Я уже говорил Саре: «Сарочка, солнце моё, ну сколько можно?» А она говорит: «Индейцы научили американцев разводить индюков, и теперь их просто некуда девать».  Я ей отвечаю: «Так что, я должен за них за всех отдуваться? А Сарочка говорит: «Завтра будет тебе «чикен дэй». Это куриный день, если по-нашему.
– Мистер Рабинович…

– Называйте меня просто Аба, вы мне так симпатичны! Скажите, а вы, случайно, не еврей?

– Нет.

– Жаль. Очень жаль…  А с виду вы – порядочный человек…  Ну это так, к слову.

– Мистер Рабинович, еще вопрос:  кто открыл Америку?

– Как кто? Фима Кацнельсон. Он уехал раньше всех, а потом уже вызвал всех остальных.

– А имя Христофор Колумб вам знакомо?

– Конечно. Он тоже что-то открывал.  И тоже, кажется, Америку. Но я не помню, это было до Фимы, или после.

– В 1492 году! Вашего Фимы ещё и духу не было!

– Это вы зря. Вы Фиму знаете? Что, нет? Ай-ай-ай…  Вам бы с ним поговорить. Фима знает всё. И всех. Он помнит даже царя Соломона. И кишинёвский погром…  А ещё он сказал, что Колумб был не совсем еврей и здесь находился нелегально, без статуса беженца. Он не имел ни медикейда, ну… страховки, ни даже фудстемпов на продукты, представляете? Но по-чёрному он здесь не работал…  и даже по-серому не стал оформляться, чистоплюй…  И что он кушал здесь – непонятно…  Поэтому и вернулся в свою Испанию. А у вас он проходил интервью на гражданство?

– Нет.

– Вот видите? Ну так и какой же он американец?

– Мистер Рабинович, вы изучали историю США?

– А как же, три месяца! Это такой дрэк! Не страна, а склад никому не нужных людей!

– Хорошо, хорошо. Расскажите, что вы из неё запомнили.

– Что я запомнил? Один такой шикарный гешефт!

– Что? Что такое – гешефт?

– Манхэттэн купили у индейцев за 24 доллара! Представляете, за 24 доллара!

И где я, старый еврей, был в это время? Я бы дал на один доллар больше, 25, и сейчас имел бы весь Манхэттэн, а не эту…  нишу с одной спальней, хоть и с двумя сортирами…  Вы не знаете – зачем нам с Сарочкой два сортира? Нет, ну что же это такое тут творится? Как где хороший гешефт, так меня там никогда нет!

– Мистер Рабинович, последний вопрос: зачем вы хотите стать гражданином Соединенных Штатов Америки?

– Как это зачем? Вы это серьёзно? А сами таки не догадываетесь?

– Нет.

– Честно?

– Честно.

– Для Мойши, моего соседа и приятеля. Вместе воевали, вместе в госпитале лежали…  Он послал меня в Америку в разведку, а сам пока остался в Бобруйске. Я приеду к нему в гости, и покажу свой американский паспорт. Мойша посмотрит, почитает, и лично объявит всей бобруйской мишпохе: «Вы только посмотрите! Этот шлимазл Абраша, старый прохиндей, таки стал приличным американцем! А здесь лошадям хвосты крутил!» Скажите, разве услышать это от Мойши не стоит той Америки? Он же был на войне моим сержантом!