Домой Валерий Ступаченко Как нам не удалось слетать на Венеру

Как нам не удалось слетать на Венеру

«На голом на плацу, на вахтпараде,
В казарме, на часах-все дни подряд,
Безвестный, не представленный к награде,
Справляет службу ратную солдат».
В. С. Высоцкий. 1974 год.

Как-то так получилось, что я никогда не отмечал Старый Новый Год. Большевики приняли новый календарь более чем за 40 лет до моего появления на Свет Божий, вот я и привык встречать это событие в ночь с 31 декабря на 1 января. Но позавчера, 13 января, под вечер, позвонил мой старинный приятель и пригласил к себе встретить (и отметить!) это дело.

Честно говоря, никуда выходить из дома, да ещё вечером, страшно не хотелось, ведь, если помните, тогда весь день валил липкий, мокрый снег, да и на «полтинник» тащиться как-то… В общем, мне показалось, что это не лучший вариант. Я вяло отбивался.

— А кто ещё будет?

Павел перечислил. Да, люди достойные, всех знаю.

— А наливка твоя вишнёвая осталась?

— Последние два литра.

— А селёдка под шубой?

— Да будет, будет. Вернее, уже вон стоит. Фирменная, Маринина.

— А поиграешь?

— Поиграю. После третьей или четвёртой. Может, пятой.

Остался последний вопрос.

— А диктофон брать?

— Ха! Можно подумать, что ты без него когда-нибудь куда-нибудь ходишь! Да бери, бери. Что-нибудь вспомним. Эксклюзивно для тебя. И для твоего БэКа! — засмеялся он.

Это и решило всё дело. Конечно же, посидели мы отлично, и даже более чем. Во втором часу ночи, по просьбе одного из гостей, Павел сыграл и спел «Шизгаре». Отыграв, он повернулся ко мне, и сказал:

— Вот про эту песню я тебе сейчас и расскажу одну историю. Было это летом 74-го, считай, 40 лет назад. Врубай свою бандуру на запись! Это будет по нынешним временам полная ересь, но, тем не менее, чистая правда. Мы были придворной командой, и могли в разговорах с начальством запросто позволять себе всяческие вольности. Итак, поехали!

Я нажал на кнопку. Начался театр одного актёра.

Конечно же, Павел явно стебался, но красиво, от души! Да ещё разными голосами, как он это отлично умеет. Насмеялись мы досыта.

А потом полдня я распечатывал его рассказ. Многое, больше трети, пришлось убрать по самым разным причинам. И вот что получилось в сухом остатке:

«С 1-го июня начался второй год службы. До этого мы как бы поднимались в горку, а теперь стали с этой горки спускаться вниз, к дембелю. Выше нас были лишь старики, то есть те, кто уходил на дембель осенью, в ноябре.

Сословие наше теперь звалось «черпаки». Мы ходили, гордо выпятив грудь, ведь уже два призыва были ниже нас по рангу, «салаги» (до шести месяцев) и «молодые» (до 12 месяцев).

И в нашем репертуаре было решено навести порядок. Хватит уже верещать дурными голосами про партию и комсомол, про КАМАЗ и про БАМ (Байкало-Амурская Магистраль), про героические подвиги на войне и про сожжённые города и веси. Надо было уже делать что-нибудь достойное, приличное.

Вот мы 1-го числа, вечером, и отводили душу на репетиции по полной программе. Проще говоря — играли, что хотелось и моглось. Репетировали мы в Доме Офицеров, на втором этаже, в небольшой комнате. Напротив нашей комнаты, через коридор, была киноаппаратная, а до нас, на нашей стороне коридора — библиотека.

Киномехаником был отставной офицер с аэродрома, уволенный за какие-то грехи раньше времени из армии, а библиотекаршей — худенькая разведёнка, лет под 30. Звали их (ей-богу, не вру!) Владимир Ильич и Надежда Константиновна.

Его как мы, так и все остальные, звали в глаза и за глаза — Ильич, а её в глаза-Надежда Константиновна, а за глаза-Крупская. Да и как могло быть иначе?

Оба они были курящие и часто заходили к нам перекурить, так как в библиотеке курить было нельзя из-за соображений этики, а в аппаратной — из-за техники безопасности. Мы настолько привыкли к ним, что уже и не замечали их присутствия в нашей комнатке.

На следующее утро мы не могли найти никого из офицеров роты. А нам хотелось «забить» увольнительную на выходные, чтоб посмотреть в городе новый американский ковбойский боевик«Золото Маккенны», о котором наши местные гражданские друзья в гарнизоне уже всю плешь нам проели.

Ещё бы! Омар Шариф! Грегори Пек! И даже шикарная песня Куинси Джонса там была переозвучена на русский язык в исполнении самого Валерия Ободзинского! (Впоследствии Куинси Джонс станет продюсером и кормильцем Майкла Джексона).

Ротный старшина, классный дядька, успевший год повоевать с немцами, поведал, что наш лейтенант Иванов уехал с Ильичом, киномехаником, в Куйбышев за новыми фильмами, а у ротного Лукьянова извечная для советского человека проблема — наконец-то купил долгожданные «Жигули», а они почему-то даже не заводятся.

Постучались к замполиту, майору Юдину. Он торопился в библиотеку и велел подойти после обеда. Мы пошли в нашу ремонтную мастерскую.

— Вот бы Иванов «Единственную дорогу» привёз. Новый, югославский, с Высоцким. Или «Романс о влюблённых», — по дороге размечтался я.

— Да пусть хоть «Всадника без головы», ну или «Ивана Васильевича», — ответил Валера, наш басист. — Возит вечно какое-то говно унылое.

— А я бы «Калину красную» ещё раз посмотрел. Хорошая картина, хотя, конечно, блатные там левые какие то, смешные, как клоуны в цирке. Чем Шукшин думал, когда их снимал? — это уже подал голос Борис.
Наконец пришли.

А через пару часов в нашу мастерскую влетел старшина:

— Чего вы там устроили?!

— Где?

— В Доме… этих… офицеров. Орёт, как кабан недорезанный. Вас требует. На цырлах. Судя по всему — точно убивать будет.

— Да кто орёт-то?

— Кто, кто… Юдин этот заполошный. Замполит.

Наш старшина почему-то не любил офицеров и ему иногда с трудом удавалось соблюдать политес. У него можно было после отбоя, когда он дежурил по части, отпроситься в самоход. Он, правда, предупреждал:

Мне-то что? Идите. Но если офицеры поймают — я вас не отпускал. Сами пи-и-и-и… получайте. Мне тут своего горя хватает с вами со всеми.

Ну, пошли мы к Юдину. Грехов вроде нет. Нигде не зарисовались в последнее время, — ну, там, пьянка или самоход… Чего орать-то?

Пришли. Постучали. Зашли. И понеслось! Для начала — хлёсткий удар кулаком по столу:

— Мудаки! Не с того конца Родину любите! Прихвостни! Антисоветчики! Лично посажу! Лично! Слышите? Лично!

— Да что случилось то, товарищ майор? Мы же в мастерской работали с утра. Всё тихо было…

— Тихо?! А кто антисоветские песни горланит по вечерам? А? Кто? Пушкин?

— Да какие ещё антисоветские? Что за ерунда? Разберитесь! Или укажите, где там что не так! Конкретно!

— Конкретно, говоришь? Можно и конкретно. Что вы там пели про советских космонавтов? А? Вспомнили, красавцы?

— Да ничего не пели. Может, наоборот, надо про них что спеть? Ну, типа «На пыльных тропинках далёких планет»?

— Не пели, значит?

— Да нет же, честное слово!

— Честное слово… Что для вас значит честное слово…

— Ну, правда, товарищ майор, что случилось? Скажите хоть, что за песня, какой там текст, где и когда мы её исполняли?

Ну-ка, сами вспоминайте, в какой песне вы поёте, что советские космонавты во время почётного задания Родины по выполнению космического полёта от страха дуреют? Сходят с ума? Обливаются потом? Ссутся в скафандры? Седеют или лысеют от страха? Ну, или ужаса? Не уверены в работе советской космической техники и в безопасном возвращении на родную советскую землю? А? Что, скажете, не было такого? Отвечать! На губу пойдёте! А то и в дисбат законопачу!

Мы стояли с открытыми ртами, переглядываясь совершенно квадратными глазами. Какие космонавты? Кто куда ссытся? Кто лысеет? Кто сошёл с ума?

Кажется, мы все в этот момент думали об одном — это именно Юдин реально сошёл с ума.

Он и в самом деле был болен чем то, — внешне высок, тощ; часто лежал в госпитале, неделями не бывал в части. Может, и правда, боли, или что-то ещё довели его до сумасшествия?!

Но, как оказалось, это было ещё не всё…

— Ну, а то, что в другой песне вы призываете советских солдат не защищать свою Родину, а, как говорится, штык в землю и — брататься с врагом, это как? Вы понимаете, что это уже не шуточки? Это серьёзная идеологическая… ну, если угодно… диверсия!

— Брататься? И всё? — вяло пролепетал я.

— Тебе этого мало? Ну, кажется, там ещё есть, что все люди, и солдаты в том числе, являются на Земле братьями. Стало быть, и мы, советские коммунисты, являемся братьями американскому империализму и прочим реваншистам. И маоистам, кстати, тоже. Так сказать, абстрактный гуманизм и примиренчество. А это уже почти пацифизм, то есть капитулянтская позиция в отношении классового врага, сдача завоёванных позиций. Так, нет?

Во наворачивает! Будто срок наматывает. Мы приуныли. Явный псих и шизофреник при должности, вершитель судеб, жизней и смертей… Ощущение не из радужных, надо сказать…

Видимо, по нашей реакции и по нашим лицам, он всё же понял, что мы на самом деле ни бум-бум и никакой идеологической диверсии учинять не собирались. Решил дать нам небольшую подсказку:

— Так, вспоминайте, что вы вчера вечером пели в Доме офицеров?

— Да ничего мы не пели, мы репетировали наверху.

— Неважно. Где там есть что-то про космос, космонавтов и про мир на земле, и чтобы никто ни в кого не стрелял и не убивал… В смысле, даже на курки чтоб не нажимали. О! Вспомнил! Вроде про Венеру там есть. Про полёт советских космонавтов к Венере. Ну что? Было такое? Вспомнили? Песняры х…, понимаешь…

Несмотря на то, что у нас уже реально начали трястись поджилки от юдинского наезда, мы сначала заулыбались, а потом и рассмеялись, невзирая на весь комизм или, может быть, трагизм ситуации.

Мы поняли, наконец то, в чём тут дело, и откуда вообще возникла эта дурная тема. Он же сам утром говорил, что идёт в библиотеку. Значит, эта сучка Крупская накапала там ему что-то про нас. А судя по его предъявкам, речь идёт о «Венере» «Шокинг Блю», (в оригинале, по-английски — «Шизгаре»), и о «Стой, не стреляй, солдат».
Но тут же вообще всё чисто! Автор-знаменитый Юрий Антонов, а исполняет её самый крутой в то время коллектив в стране — «Поющие гитары». Нам сразу полегчало.

— Товарищ майор, вспомнили! Вы бы так сразу и сказали! Вот, послушайте. Это же Юрий Антонов!

И мы, то есть Борька и я, негромко пропели ему все самые подозрительные места в «обвинённых» песнях. Сначала из Ю. Антонова:

«Ведь ты, солдат, не хочешь, чтобы огонь твой дом испепелил,
Чтобы там упали бомбы, где ты хлеб растил.
Стой, не стреляй, солдат! Не спеши опять на курок нажать!
Цель — это сверстник твой, это весь шар земной!»

Потом из Шокинг Блю:

«В космической дали полёт, Земля вдали с надеждой ждёт,
Когда вернёмся — мы не знаем, и может быть, напрасно ждёт.
Спускаясь вдоль твоих болот, сотрём со лба холодный пот,
От ужаса седеет волос, а даль меня манит вперёд».

— О! Во-во-во! — заорал довольный Юдин. Как там? «От ужаса седеет волос!» А, и — «пот холодный сотрём»! Ну, что я вам говорил? — победоносно оглядел он нас.

— Но там же и про любовь есть, товарищ майор. «Венера, звезда любви, Венера…»

— Стоп! Любовь отставить, любовь к делу не относится.

Мы молчали, как проигравшие сражение военнопленные. Всерьёз что-то говорить, доказывать, спорить… Очередной идеологический дурдом… Бывает. А бывает ещё и хуже. Надо молчать в тряпочку, и пойти навстречу его забабонам… Мало ли что… Но тут уже просунулся Сашка, наш барабанщик:

— Товарищ майор, так это же про американских космонавтов песня!

— Про американских? — недоверчиво переспросил Юдин.

— Ну да! Про них, сволочей! Это они, как вы верно заметили, ссутся в скафандры, и так далее. Американцы же, ну что с них взять!

— То есть ты хочешь сказать, Ерохин, что первыми на Венеру полетят не наши советские космонавты, а американские?

Вот чёрт! Час от часу не легче! Теперь и эту хрень придётся разруливать — кто куда полетит первым, а кто вторым…

— Да нет, товарищ майор! — влез я. — Американцы, конечно, полетят на Венеру, но первое, что они там увидят — это советских космонавтов, уже гуляющих по обустроенной ими планете.

— Да? — расплылся масляной улыбкой наш явно сбрендивший замполит.

— Конечно! И не сомневайтесь!

— А я и не сомневаюсь! Запомните, бойцы — у нас, в Советском Союзе, в космонавты берут только самых опытнейших лётчиков-истребителей или испытателей первого класса, мужественных и преданных делу ленинской партии л, настоящих патриотов нашей Советской Родины, закалённых, подготовленных офицеров, гордость страны! И кстати, — он медленно и внушительно поднял указательный палец, — членов Коммунистической Партии Советского Союза. Поэтому ничего у них не поседеет во время полёта. Вспомните, как после полёта они рапортуют руководителям партии и государства: «Готовы выполнить любое новое задание партии и правительства!». Вот так-то! А вы тут, понимаешь, развели бодягу… волосы седеют, пот прошибает…

— Да знаем мы, знаем, товарищ майор! Даже крысы подопытные на центрифуге не выдерживают, плющит их в лепёшку, а наши советские люди, космонавты, члены КПСС, выдерживают. Причём, и не такое.

— Ну, то-то же у меня!

Тут влез Борька и чуть было не испортил тот хрупкий мир, который начал было устанавливаться между нами, и этим чокнутым военным политиком:

— А уж если по науке, товарищ майор, то на Венеру очень долго ещё не полетят люди, а может, что и никогда.

— Что??? — вызверился Юдин.

— Понимаете, Венера очень близко расположена к Солнцу. Там просто огромная, испепеляющая температура, сжигающая всё, что можно. И плюс, там ещё огромное, сумасшедшее давление. Гораздо больше, чем на морском дне. Там расплющит любой объект в толщину листа ватмана.

— А откуда ты это знаешь, Якимов?

— В энциклопедии прочитал, товарищ майор.

— А зачем тогда эту песню поёте, людей вводите в заблуждение?!

— Ну, это фантазия, обобщённый художественный образ о полёте к другим планетам, к другим мирам. И вообще, жизнь обгоняет мечту, товарищ майор!

— Мечта… тоже мне… Ваша главная мечта на дне стакана. А вообще, послушать тебя, так наоборот получается-никуда лететь нельзя.

— Да нет, как раз можно. Только не на Венеру, а на Марс.

— Так какая же вам тогда, чёрт побери, разница, куда лететь?! Пойте, как советские герои-космонавты полетят на Марс! И без всякого холодного пота, смотрите там. Хотя… хотя… я припоминаю, что была уже такая песня, про Марс…. Ну-ка, ну-ка… — Юдин наморщил лоб, потёр виски, и, запинаясь, выдал: «Покидая нашу Землю, обещали мы, что на Марсе будут яблони цвести». Кажется, так. Хорошая песня. Трошин пел. Вот её и пойте, понятно? Это приказ!

— Есть! — ответили мы.

— А с этой, второй, про мир на Земле, вроде ничего такого, но её вы тоже не пойте, как и про Венеру.

— Но почему?

— Потому! Вы знаете, чья она дочь?

— Кто?

— Крупс…. э-э-э, эта, Семенкова. Ну, Надежда из библиотеки?

— Нет, товарищ майор, не знаем.

— Ваше счастье. Её отец-генерал в отставке Семенков, бывший начальник политотдела нашей дивизии, понятно? Скажет она отцу что-нибудь лишнее про вас, про нас, и всё, поимеем геморрой. Связи у него аховые. Понятно? Это тоже приказ.

-Есть, товарищ майор! Так она же, оказывается, чокнутая на голову, эта Надя.

— Молчать! Не ваше это дело! Ну и вообще… Распустились вы там, наверху, совсем. Полная бесконтрольность. И даже, я знаю, у вас там случаются… э-э-э… инциденты женского порядка. И довольно… э-э-э… шумные.

— Да нет, товарищ майор. Если уж только любовь! До гроба!

— Любовь…. Что вы знаете о любви? Любовь — это ЗАГС, это когда в доме порядок, поглажено всё, помыто, сварено, постирано, убрано, живность во дворе бегает, овечки там, куры… Детей пара-тройка. Да и корову неплохо бы завести, кабанчика. Кто вот только с вами, с такими, будет семью строить? Да, — задумался на секунду гер майор, — бабы почему-то любят таких вот мудозвонов, как вы. Полюбит, а только потом уж за ум возьмётся, когда живот на глаза налезает, а вас, попрыгунчиков, уже и след давно простыл.

— Зря вы так, товарищ майор. Мы же тоже советские люди, понимаем уже, что к чему.

— Вы? Понимаете? А как в конце апреля прямо на сцене облевались, когда купцы… вернее, комсомолки-вербовщицы с БАМа приезжали, тоже понимаете? И даже объяснить можете?

— Ну уж, облевались…. Всего вон только один и рыганул, да и то за кулисами. Не видно было.

— Не видно… Как рыгал-не видно было, а только хорошо слышно. И жопа из-за кулис болталась, туда-сюда, туда-сюда. — Юдин продемонстрировал руками движения Валеркиной задницы.

— Ну так убрали же потом за собой.

— Через неделю.

— Не через неделю, а через три дня. Чтоб блевотина сначала засохла.

— Тьфу! А в туалете нарыгали? В женском, причём! Не стыдно? Защитники Родины, мать вашу! Как вас вообще занесло в женский сортир?!

— Ну… так… чтоб не видно было. Туда же мало кто ходит. Оно бы и проехало всё, товарищ майор, да только кто ж знал, что туда Ильич поддатый, киномеханик, с толстухой этой стриженной, которая с БАМа приехала, ломанётся? К тому же, мы извинились уже. Прямо тогда. И убрали тут же. В туалете, конечно, нельзя надолго оставлять, туда люди ходят, хоть он и женский.

— Надо было тогда вас посадить, дураков… суток на пять. Да жалко стало. К Дубине попадёте на пять суток — выйдите через пятнадцать.

Дубина-это была фамилия начальника гарнизонной гауптвахты. Про него ходили легенды, и фамилия эта в округе была нарицательной, ну, по типу — Гитлер, Мюллер, гестапо, фашисты, концлагерь, и т. д.

— Зря вы так. Мы, может, и блев… в смысле, стошнило нас, скорее всего, не от выпивки, а от закуски.

— Это ещё почему? На столах всё стояло из резерва хозуправления политотдела дивизии.

— Ну так желудки же отвыкли от нормальной еды. В столовке только щи убогие, да керза со шрапнелью, а тут вон и ветчина, и колбаса копчёная, и сыр, и рыба красная, и мясо копчёное, и шпроты, и икра даже, красная, и чёрная. Лимоны с мандаринами. Вот желудок и не выдержал.

— Ну вы и наглецы!!!

— А что вы удивляетесь, товарищ майор? Мы же приличные, интеллигентные советские военнослужащие и не умеем выпивать полными гранёными стаканами, при этом мешать всё в кучу, и водяру, и вино, и самогонку, и пиво, и шампанское, и спирт, и сухачик, как эти чокнутые бабы, залётные комсомолки из Сибири. Школы такой у нас нет. И возможности тоже. И присягу же военную о бдительности тоже соблюдать надо. Хоть иногда…

— Так, ну вы ещё про присягу, стойкость и бдительность вспомните мне тут, балбесы. Шантрапа. Одно только на уме — выпить и закусить. И по девочкам.

— Вы про этих, из Сибири, товарищ майор? Да какие они девочки? И вообще, какие они комсомолки? Им уже явно под сороковник. Страшные, как черти. И зубы гнилые торчат. Кто к ним туда, в тьму-таракань, поедет добровольно, а не по приговору трибунала? Одна вон нажралась и к Валерке приставала, напоила его, он и облевался, а она к нему в штаны полезла. Ржала, как лошадь.

— Это которая? Худая, в очках?

— Ну, скажете тоже! Очкастая к тому времени уже упилась. Видно, новичок в их команде. Она спала уже тогда в отключке, в ложе осветительной, рядом с помощником дежурного. Валетом спали, не подумайте чего. Нет, это та, которая белая, размалёванная, в джинсах с клёпками.

— Вот тварь!

— И не говорите, товарищ…

— Что? Молча-а-ть!!! — вдруг неожиданно завопил он. — Вот же сучка… — тихо и со вздохом добавил он.

На минуту в кабинете повисла тишина. Потом я осторожно начал, добавив в голос максимум сердечности, и сопереживания:

— Да не переживайте вы так, товарищ майор. Валерка же был вообще никакой. Ну, точно как бревно, которое, к тому же, сознание потеряло.

— Молчать, я сказал, с-с-сукины дети! Вон из кабинета!

Мы с радостью рванули к двери. Но через пару секунд Юдин нас тормознул:

— Отставить! Садитесь.

Мы сели на стулья, стоявшие вдоль стены его кабинета. Он посмотрел на часы. Прошёл пару раз туда-сюда перед нами и… начал дежурную молитву:

— А вы хоть знаете, что эта ваша рок-музыка является специально разработанным изобретением лично директора ЦРУ Аллена Даллеса ещё с 1949 года, с помощью которого ЦРУ через своих внедренных провокаторов намерено полностью разложить советскую молодёжь? И только лишь строгий контроль партии за этим изобретением американских спецслужб позволяет держать ситуацию под контролем.

Мы переглянулись. Началось. Это надолго. И Иванова нет… Ну до обеда-то закончит хоть? Сашка успел спросить у новоявленного специалиста по истории рок-н-ролла:

— А почему они так долго его приказание выполняли, целых пять лет?

— Что ты имеешь в виду, Ерохин? — спросил майор.

— По истории считается годом рождения рока 1954 год. Элвис Пресли записал тогда…

— Это уже детали, — перебил Сашку замполит. — А нам важен сам факт. И то, что вы сейчас сидите передо мной, показывает, что этот факт имеет место быть.

— И мы провокаторы?!

— Не знаю. Выясним.

— А что, «Самоцветы» тоже провокаторы?

— А они члены КПСС?

Н-н-е знаю. Но мы точно комсомольцы.

— Вот ты узнай сначала про них, а потом спрашивай. Так, всё. Молчите, и слушайте дальше.

Юдина, что называется, понесло:

— В отличие от капиталистического мира, который исторически обречён на вымирание, мы в нашей стране строим коммунизм, светлое будущее человечества, которое будет примером для угнетённых пролетариев всех буржуазных стран.

Поэтому они, наши братья по классу, должны будут непременно восстать против своих кровососов. И подтолкнёт их к этому их же собственная реакционная буржуазия, экономический кризис, обнищание рабочего класса, которые и создадут предреволюционный общественно-политический климат в странах капитала.

Вот идиот, подумал я. У него, видимо, язык вместе с членом на одной жиле болтается, не иначе. Заплетает мозги в косички. А может, и сам во всё это верит?! Да… совсем запущенный случай, как говорит моя мама-врач. А Юдин продолжал свой сольный номер:

— Допустить этого империалисты всех мастей, конечно же, не могут. Поэтому они там, у себя, в волчьем мире чистогана, будут всячески вставлять палки в наши колёса, насаждать все самые гадкие, самые низменные инстинкты, одурачивать и оболванивать советских людей, поощрять в них безнравственность, наглость и хамство, ложь и обман, наркоманию и пьянство, воровство и стяжательство, а также разврат, проституцию, порнографию, и прочие антисоветские и антисоциалистические явления. Пусть пока и отдельные. В смысле — не массовые.

— Да не переживайте вы так, товарищ майор! Всё будет хорошо,-э то снова влез Сашка. — При коммунистах коммунизма избежать же невозможно! -заверял он майора. — И мы тоже борцы за дело мира и социализма. Так сказать, строители…

— Вы строители, да! — перебил Сашку Юдин. — Верно, строители. Только на троих соображать хорошо и умеете. Точнее, на четверых. С вашим прорабом во главе, — майор посмотрел на меня.

— Обижаете, товарищ майор. Пусть будущее нас рассудит.

— Нужны вы в будущем… Ваше будущее- сплошное многоточие. Прежде, чем допустить человека до строительства светлого будущего, из него нужно вытрясти всё его тёмное прошлое. Так, всё. Не перебивайте, и слушайте дальше.

Я сидел и смотрел в пол. Как и все нормальные люди нашего поколения, мы прекрасно знали и цену, и смысл подобных шаманских заклинаний. Все делают свою работу. Строители строят, учителя учат, водители ездят, врачи лечат, доярки доят, а любой замполит в любом подразделении Советской Армии зарабатывает на хлеб таким вот словесным поносом. Хорошо хоть без бумажки. За долгие годы, видимо, вызубрил наизусть…

Интересно, когда он уже закончит? Видимо не скоро, потому что Юдин открыл форточку и закурил сигарету. Значит, пока она горит, нам предстоит внимать этому бреду.

— Более того, для того чтобы сохранить их капиталистическую эксплуататорскую систему, они вынуждены будут нас уничтожить, чтобы мы своим примером не показывали угнетённому рабочему классу загнивающего Запада образец того, как счастливо могут жить люди, сбросившие ярмо империалистического рабства.

Эти толстосумы неизбежно предпримут всё, чтобы свергнуть у нас власть рабочих и крестьян, а то и вообще уничтожить нашу социалистическую Родину. Поэтому мы вынуждены содержать огромную, отлично вооружённую и непобедимую Советскую Армию. Всё понятно? Балбесы…

Мы вчетвером подняли головы и непрерывно следили за длиной сигареты, зажатой у него между пальцев. Мать твою, ну сколько уже можно?! Что за день сегодня такой?! Как хорошо было сидеть в мастерской с паяльником! Ну, Надежда-крыса, ты теперь покуришь в нашей комнате! Устроила ты нам этот праздник! Уж мы теперь устроим тебе перекур! А ведь когда-то мы с ней даже любезничать начинали….

— Конечно, у нас есть ещё некоторые трудности… э-э-э… временные, ну и недостатки… э-э-э… отдельные. Но это лишь потому, что спрос пока превышает предложение, а это говорит о возросшем, благодаря заботе нашей партии, материальном достатке советских граждан. И это в отличие от простых людей на Западе, которые вынуждены выживать, едва сводя концы с концами в своём мерзопакостном и тошнотворном, капитализме с его лживо сверкающими витринами.

Я знаю, что говорю. Я начинал службу в Германии, ещё до Стены, так что насмотрелся на это безобразие досыта. Хотя там и красиво, да… Помню, гуляли мы с женой по Курфюрстендамм, заходим в универмаг «Адлон», а там! Мать честная! Что творится!!! А у нас с ней денег с… Ну, это ладно. К делу это не относится.

— Да нет, нет, продолжайте, товарищ майор! Интересно же! Здорово! Прямо «Алиса в стране чудес». Или «Клуб кинопутешественников».

— А что там, в этой Алисе? — спросил Юдин.

— Ну там… помните про гору и яму?

— Нет, не читал. Некогда мне всякую чушь читать. Я Родине служу. Фильм «Офицеры» смотрели? «Есть такая профессия — Родину защищать». Это вам не на ваших балалайках тренькать.

Защитничек хренов, подумал я, идиот малахольный, балаболка припартийная. Коммунизм он строит со своей партией! Чем заканчиваются затеи партии, мы все прекрасно знали даже и в свои недолгие 20 лет.

Он что, не видит наши разбитые дома с облупившейся штукатуркой, грязнющие улицы с глубокими выбоинами и ямами, дикие очереди около немногочисленных магазинов, пустые полки? А очереди? Очереди за кровянкой и ливеркой, за маргарином и молоком, за крупой и макаронами, за пивом и кефиром. Поганая рублёвая отрава в качестве выпивки…

Но зато — оглушительный звон пропаганды с утра до вечера, и война против всех, кто не с нами. А не с нами все те, кто живёт хорошо, а потому они и есть наши главные враги. А вот нефига назло нам жить хорошо, раз мы живём плохо! Вот поэтому они и есть наша главная головная боль, капиталисты проклятущие!

Я с тоской посмотрел на Юдина. Наверное, если бы в то время уже существовала сказка Леонида Филатова «Про Федота Стрельца, удалого молодца», я бы внутренне процитировал, что «Ведь рассказчик-то дурак! А у нас спокон веков нет суда на дураков».

Тут Юдин, видимо, что-то почувствовал в моём взгляде, а может, мы ему просто надоели, а может, ему надо было куда-то идти по своим многотрудным военно-политическим делам, но как бы там ни было, он сам открыл дверь своего кабинета и сказал долгожданное:

— Пошли вон отсюда!

Мы охотно испарились. Почти бегом пробежали коридор казармы, выскочили на улицу и, закуривая на ходу, подошли к нашему любимому месту посиделок- курилке в полусотне метров от входа в казарму.

Сидели молча. Курили. Говорить не было ни сил, ни настроения. Будто через какой-то силовой агрегат нас пропустили. Через каток. Выжитые, как лимон.

Докурили. Через пару минут снова полезли в карман за сигаретами. Первым нарушил молчание я:

— Ну что, провокаторы хреновы, все слышали? Я — ваш прораб. Когда будете записываться в его партию — я вам направления выпишу. Типа путёвки.

— А если нас не возьмут в коммунизм, что тогда? — подыграл мне Борька.

— Тогда мы уйдём.

— Куда же мы сможем уйти от них?

— Отсюда, и — в вечность, — улыбнулся я, вспомнив прочитанную перед самым залётом в армию машинописную, «левую» копию книжки Джима Томпсона.

— Ну, тогда передай от меня привет свободному миру, — продолжал нашу хохму Борис.

— Передам.

— И не забудь сходить на концерт Джона Леннона.

— Конечно, схожу. А ты сходи, за моё здоровье, на концерт Кобзона, — тут же сымпровизировал я.

— Ой… Ну ладно, схожу. Обещаю, — с наигранной тоской в голосе ответил Борька.

— А я останусь. Мать не брошу, — грустно сказал Валерка. Видимо, он воспринимал наш с Борькой трёп всерьёз.

— Не переживай. Я вытащу вас через Международный Красный Крест.

— Да кочумайте вы с этой хренью. Я политику не хаваю. Я на их месте лучше бы винище изобрёл, которое возбуждает любовь к Родине и к их партии. А у меня пока только чувство протеста возбудилось, — у Валерки явно было испорченное настроение.

— Надеюсь, твой протест совпадает с нашим общим? С порвейно-вермутовым? — попытался я немного развеселить его.

— Конечно! А что, разве бывают другие?!

— Протест принимается!

— Эх, нам бы на свободу, пацаны, а славу и деньги мы себе раздобыли бы сами, точно? — размечтался Борис.

— Конечно! Куда мы денемся!

Подал голос и Сашка:

— Да ср….ь я на него хотел! Глистогон выпотрошённый. С таким букетом болезней в голове вообще долго не живут. А у него в башке одни тараканы квартируют. Его, наверное, зачали по недоразумению во время войны. Или по пьянке. То ли пьяные немцы, то ли пьяные партизаны, не иначе. Электричества же тогда не было…

— А по мне — так лучше уж быть идиотом, чем коммунистом. Таким, как Юдин, например. Хотя тут запутаешься с ним, кто он — коммунист, или идиот, — повело меня на философию.

— А он и то, и другое. Партийное животное, — ответил мне Сашка.

— Б…….ь, это ж сколько они ещё крови прольют со своим б…ким коммунизмом!

— Да у них просто мозги так устроены, что на мелочь, ну там… когда нету крови, они и внимания не обращают,-ответил мне Борька.

— Дался им этот коммунизм! Ну, дойдут они до этих самых вершин, залезут туда, как на Джомолунгму… Ну, а дальше-то что? — хотя ответ на этот вопрос я знал и сам.

— Дальше? Будут сидеть на верхушке, орать «Наш паровоз, вперёд лети», и сс….ь сверху на капиталистов, — вдруг выдал казавшийся до этого самым аполитичным из нас Валерка.

— Сс….ь? Ха! Так обидятся капиталисты. А если опять голод? В смысле, хлеб опять будет по карточкам, как десять лет назад, в 64-м? Кто тогда им хлеб продавать будет? — мне тоже не хотелось отставать от него.

— Правильно. Нехрена им на той горе сидеть. Пусть идут и пашут на поля, на заводы. Как те добровольцы с комсомольцами, которые, типа, сталь закаляли. А то — «армия огромная, армия огромная». Кругом уже, б….ь, воняет портянками. И сами же при этом говорят, что только упорный и тяжёлый физический труд может привести нас к коммунизму. Так что, я на них пахать пойду? Хрена! Пусть идут и пашут сами, золотопогонники сраные, — совершенно «не советским» голосом прорычал Сашка.

— Да ладно вам. Нормальная жизнь. Хоть и собачья, — попытался как-то успокоить ребят я.

— И где та справедливость?
— Да если б была справедливость, мы бы и жили нормально, как поляки, или даже венгры.

Неожиданно удивил Валерка, наш самый молчаливый, простой и неброский парень:

— А я, чуваки, пока Юдин над нами измывался, вдруг, ни с того, ни с сего, как с перепугу, всего Евгения Онегина вспомнил, пушкинского.

— Да ладно?! — не поверили мы.

Ей-бога! Хотите, прочту?

— Не надо!!! — д ружно заорали мы.

— Ну, две строчки! Там как раз про Юдина.

— Про Юдина? Давай про Юдина. Две строчки!

— «Какое низкое коварство полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять, печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя: «Когда же чёрт возьмет тебя!»

— Браво! — мы от души поаплодировали нашему товарищу. — Точно! Когда же чёрт возьмёт его! Вместе с его поганым боталом!

— Училка у нас была доставучая, Галиной звали, Александровной. Завёрнутая на нём дальше некуда…

— На Юдине? — всё не мог успокоиться Сашка.

— Да б… на Пушкине, дурак! Убили же его, из-за бабы грохнули. Француз один… Помню, как-то в восьмом классе, под Новый Год…

— Пацаны! Иванов! Из Куйбышева вернулся! Ух ты, как чешет, горемыка комсомольский! Фильмы новые привёз! Интересно, какие?

Действительно, вдоль стены казармы очень быстро, почти бегом, летел Иванов, наш как бы куратор, комсомольский секретарь части. Мы помахали ему руками. Он повернул к курилке.

— Интересно, Ильич тоже ему накапал на нас по дороге? — подумал вслух я.

— Сейчас узнаем.

— А как же? Они же с Надькой заодно. Он-то наверняка знает, кто её папаша, и поёт с ней дуэтом, — уверенно сказал Борька.

— Вот же падла! Сам — ворюга и аферист, за это и из армии выгнали, а тут поднимет шухер до небес, как порядочный, — Сашка был в своём репертуаре.

Подлетел Иванов, и начался второй акт:

— Вы что?! Вы что творите?! Вы что, с ума посходили?! Что вы там горланили вчера, идиоты? Посадить меня решили? О-о-о!

Он плюхнулся на лавочку, сдёрнул фуражку, обхватил голову руками и начал раскачиваться из стороны в сторону, причитая, как старая бобруйская еврейка тётя Хася, что-то типа «О-о, горе мне, горе, о-о-о!». Мы дружно расхохотались. Иванов замолк, поднял голову и недоуменно посмотрел на нас:

— Чего ржёте, как жеребцы? Сегодня точно у Дубины ночевать будете. Идите, стригитесь и подмывайтесь. Не жилось вам спокойно. Сами нарыли на свою жопу приключений.

— Да всё в порядке, Володя. (Мы, когда не было посторонних ушей, были с Ивановым на «ты»). Это недоразумение. С Юдиным поговорили, и всё разрулилось, всё в порядке.

— Что??? И Юдин уже знает? Откуда? Мы же с Ильичом с утра вместе были, в дороге! Когда он уже успел Юдину капнуть?

— Да не он, а Надька, крыса, — влез в разговор Валерка.

— Надежда? А ей-то уж чего?

— Ну, идейная она, наверное. Гены у ней такие. Папа же генерал политический. А скорей всего, она знала, что Ильич обязательно кому-нибудь из ваших капнет. И тоже решила не отставать, чтоб не быть белой вороной среди вас всех. Система же у вас б…кая, Володя, ты и сам это знаешь… — откровенно ответил ему я.

— А ну! Тихо там! — оглянувшись предварительно по сторонам, попытался изобразить строгость Иванов. — Пораспускали языки совсем…

— Да ладно тебе, нет же никого…

— А я? Я что, не в счёт? Между прочим, я офицер Советской Армии, и ваш командир. И комсорг части, к тому же!

— Да ты нормальный, в общем то, парень. К тебе претензий нет, — и тут я был, кстати, совершенно искренен.

— Спасибо!

— На здоровье. А Юдин — урод по жизни.

— Ну… майор Юдин, конечно, строг, но он…

— Да козёл он конченый! — нарушил парламентский стиль беседы Сашка. — Гонит тюльку, псина безпородная…

— А ну отставить!!! — не выдержав, заорал Иванов.

— Тише! — это уже я успокаивал их обоих.

Тут послышался крик нашего старшины:

— Строиться на обед!

Мы встали. Я успел спросить у Иванова:

— Фильмы интересные привёз, Володя?

— А, ерунда. Старые, в основном. Чёрно-белых много. Раньше нас тольяттинские приехали, позабирали всё хорошее. Но один… у-у-у… конфетка! Польский! «Анатомия любви» с Барбарой Брыльской. Цветной! Я смотрел с год назад. Там такое «Детям до 16-ти»!

— Да, я тоже видел. Ещё на воле. Хорошая картина.

Мы распрощались до вечера. А после ужина торжественно прикрепили к дверям нашей репетиционной комнаты две таблички: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН», и «У НАС НЕ КУРЯТ». Большой лист ватмана с такой же надписью красного цвета был прибит и на стене самой комнаты. Той стены, которая была напротив от входной двери. Как говорится, кровь за кровь, зуб за зуб, око за око, печёнка за селезёнку.

А утром следующего дня за завтраком в столовой была драка. Вернее, небольшой мордобой, с чужими. И мы с Сашкой ночевали у капитана Дубины последующие 15 ночей. Хотя везли нас туда ночевать только на пять ночей. Опытный Юдин оказался прав хоть в этом.

Хреново там было, ребята… Ох, как хреново… А в день нашего освобождения, 18 июня, умер Маршал и четырежды Герой Г. К. Жуков

На «Золото Маккенны» мы попали лишь в конце месяца, через неделю после «губы». Самоходом. Песня там реально была обалденная. Ну и фильм, конечно, тоже. При возвращении — залетели. Получили за любовь к кино по пять нарядов через день. Хорошо хоть, что фильм этот беспрерывно шёл почти два месяца, — народ всё ломился и ломился по пятому разу…

А «Венеру» мы пели, конечно. Но только на языке оригинала, по-английски. О чём там поётся при этом — никого не интересовало. Нас, кстати, тоже. Но уяснили мы тогда крепко — курение очень вредная привычка!».